Я положила голову на его спину и подняла руку к его сердцу. Оно медленно, но четко билось. Грудь поднималась и опускалась, подчиняясь глубокому дыханию. Мокрая рубашка с шлепком упала на каменный пол. Вторая рука лежала на пряжке его ремня, и я чувствовала, что самое время ее расстегнуть.

– Ирис, прекрати, – прошептал Ведас. – Ты не знаешь, что творишь. Пожалеешь. Завтра или через месяц.

– Знаю, – пряжка щелкнула. – Если не хочешь, просто откажись.

– Не путай сиюсекундный интерес с настоящим желанием, – пытался меня образумить Ведас, но получалось у него из рук вон плохо. – Пожалеешь. Сильно.

Силы его словам не предавало даже его собственное тело. Горячее. В холодной каменной комнате к нему наоборот хотелось быть как можно ближе. Эдакое теплое верблюжье одеялко, которое уже никогда не дождется улетевшую в другой мир хозяйку и одиноко скучающее в заправленной постельке.

– Ири… – не выдержав, Ведас круто развернулся и схватил меня за руки. – Я сказал, прекращай! Если не сможем выбраться, догадываешься, что с тобой сделают? Так вот, будет еще хуже!

– Боишься, что на шею сяду до конца твоих дней? Так не бойся, никаких последствий. Я бесплодна!

Я не кричала. Говорила спокойно. У меня было время смириться с диагнозом, как и обрадоваться возможностью преодолеть его. Но не с ним и не сейчас. Сейчас мною двигало совершенно иное чувство, и я хотела его удовлетворить. Не похоть и даже не страсть. Нежность. Я только боялась, что оно могло перерасти в нечто большее и в будущем стать непреодолимым препятствием.

– Сочувствую, – вздохнул Ведас и опустил мои руки. У меня сердце ухнуло вниз. – Поэтому тебя выгнали из «Любериса»? Тебе еще нет двадцати трех, и замуж ты не вышла. Но уже вернулась домой…

Давай, сочини мою историю сам! Я, конечно, понимала, что не каждый встречный-поперечный знал правду обо мне. И то, что никто не задавал неудобных для меня вопросов, на которые я не знала ответов, это тоже было хорошо. Но… мне омерзительно проживать чужую жизнь в теле с чужой внешностью. Я ненавижу новое лицо, которое объективно можно назвать более чем симпатичным и даже красивым.

– Не надо мне сочувствовать!

Некоторых особо совестливых мужчин нужно просто… целовать!

Кажется, он только моргнуть успел, а я уже целовала его, и штаны его, брякнув напоследок пряжкой, упали к ногам. Будет убегать – запутается и упадет. Далеко не убежит! Но шутки в сторону. Убегать Ведас не собирался. Наоборот, он сжал меня в объятиях и целовал.

Мне хотелось другого, нежности, но страсть затуманивала разум, и мне в принципе стало плевать ласкают ли меня, ласкаю ли я, или мы просто пожираем друг друга. Голова кружилась, глаза закрывались, а руки и губы, все тело, поддавалось, отдавалось ему и собственным чувствам.

Я задыхалась и теряла чувство приземленности. Будто парила в небе без поезда, без Моти и без страха потерять равновесие и рухнуть вниз. Я не боялась разбиться насмерть, я хотела потерять себя, растворившись в нем. Заблудиться в собственных чувствах, захлебнуться его эмоциями.

– Не жалеешь? – вывел меня из забытья тихий голос Ведаса. Ни разу не слышала его в такой нежной тональности.

Не сразу получилось осознать заданный вопрос. Я чувствовала холод камня под разгоряченной кожей, ощущала стелящийся по полу сквозняк из поддверной щели. Я лежала с закрытыми глазами, касалась ладонью груди Ведаса и не думала ни о чем. Просто наслаждалась приятным послевкусием и бессознательно тянулась к одежде, чтобы укрыться от пронизывающего холода.

– Не жалею, – ответила я не раньше, чем через десять минут. Он, наверное, уже и не ожидал получить от меня что-то вразумительное, как не ждал того при нашем знакомстве и во время невероятных приключений.

Пусть все то, что между нами произошло с момента знакомства и до первого поцелуя, будет именно приключением, пускай и местами жестоким.

Ведас гладил меня по волосам, шептал что-то приятное время от времени, но я не слышала его слов. Мне просто было очень хорошо с ним, как ни с кем другим прежде. Меня больше не заботил ни серый цвет его глаз, ни местами язвительный характер. Я видела в нем мужчину, который, столкнувшись с собственным страхом, вышел из сражения с ним как минимум не проигравшим, а то и победителем.

– Я никогда не жалею, даже если совершила несусветную глупость. Некоторые ошибки должны быть совершены, а некоторые только кажутся ошибками.

Почему-то меня потянуло на философию, и я, словно Шахерезада, что-то говорила и говорила, желая высказаться. Меня слушали, не перебивая. И, если бы Ведас прекратил гладить меня по голове, я бы решила, что он вовсе уснул. Но он, как и я, не спал. Думал? О чем? Обо мне? Или о предательстве?