Он касается предплечья Витории, собираясь вплавить свою метку, но останавливается: сейчас каждая капля его магии может причинить ей вред.

– А теперь постарайся расслабиться. – Саран укладывает Виторию, выпрямляет её сведённую судорогой ногу. – Впредь я буду себя контролировать, а потом у тебя будет защита.

«Родовой артефакт должен признать её на отборе невест, обязательно признает!» – верит он.

Из открытой баночки выплёскивается аромат горьких трав и грозовой свежести. Никогда Саран не умел быть нежным, но согревающую мазь втирает ласково.

– Витория, прости, – шепчет он, невольно переходя на драконий язык: его плавное звучание помогает ему успокоиться, не впасть в яростное самобичевание. – Прости, я впервые столкнулся со страстью. Мне часто рассказывали, как это опасно, как страшна наша магия для окружающих, стоит нам только потерять контроль, но я никогда не думал, что со мной случиться такое, что моя кровь закипит раньше, чем артефакт отыщет среди претенденток подходящую мне. Витория…

Она дрожит под его непривычно нежными руками, кусает подушку. Её боль так мучительна, что Сарану хочется изгрызть свои руки, посмевшие обидеть Виторию, рвать когтями кожу, чтобы заглушить распирающее грудь чувство вины. Ему хочется не дышать. Но он дышит, он удерживает эмоции в узде, потому что сейчас Витории нужна его помощь. Нужны покой и защита, а чтобы они у неё были, он готов на всё.

***

Ощущение, что тело мне не принадлежит. Тьма. Прикосновения. Голос. Чужая речь – то шёпот, то напев. Этот придурок сначала ранил меня, теперь лечит? Надеюсь, онемение, снявшее боль, это лечение, а не очередной извращённый способ меня покалечить. Магия… пока от неё одни проблемы.

Хочется свернуться калачиком и спать, но тело не слушается. Хочется плакать, но лицо онемело. Может, я умираю? Вдруг я больна, отравлена?

Ран укладывает меня в позу эмбриона.

– Потерпи, – шепчет на ухо, – сейчас я не могу забрать тебя с собой, но когда отравление магией пройдёт, телепортирую в безопасное место.

А отец говорил, что маги не телепортируют других людей, лишь себя. Кто из них лжёт? Не скажу, что безоговорочно доверяю отцу, – он та ещё задница с ручкой, – но перед тем громилой пытался меня защитить… Этот блондинистый Ран тоже за меня вступился… правда, о свадьбе он слишком быстро заговорил, подозрительно быстро…

В гудящей голове слишком много мыслей и удручающе мало знаний. И кажется, единственное, чего я сейчас хочу – уснуть и проснуться в своей кровати. Обычной кровати.

Укутав меня одеялом, Ран ложится рядом. Немеющее тело не ощущается, а Ран, я точно чувствую, лежит в десяти сантиметрах от меня, повторяя контуры моей позы. Но ведь ощущать это я не могу: если не чувствую тела, значит, близость Рана – иллюзия… или просто сон. Сон во тьме.

…

Прикосновения, стекающая по воспалённой коже влага, нечем дышать.

– У тебя жар, это пройдёт… – голос Рана.

Сумрак комнаты, нервные огоньки свечей.

…

Снова сумрак, горький запах трав, вкус мясного бульона на губах, во рту. Словно тысячи иголок впиваются в ягодицу, бедро, крестец.

…

Чужая речь, мягкие интонации, напев. Ран не сбежал, шепчет что-то, его дыхание холодит висок. Холодный… он… Его пальцы, скользящие по моему плечу, холодны, как лёд. Перед глазами вспыхивают морозные узоры на окнах, сыплющиеся с тёмного неба снежинки и ощущение полёта. Я лежу в санках, под полозьями скрипит снег, но кажется – я лечу под нескончаемым снегом, и от этого сладко щемит сердце.

– У тебя ледяные пальцы, – шепчу, улыбаясь счастливому прошлому, – как сосульки, всегда любила сосульки…

И проваливаюсь во тьму, а следом летят снежинки. Снег укрывает моё пылающее тело, и от этого так сказочно хорошо…

…

Пробуждение отличается от прошлых: я чувствую тело. Чувствую, что в кровати, кроме меня, никого нет. Неужели Ран сбежал, оставил меня одну?

Дверь открывается. Ран с тарелкой и ложкой застывает на пороге. Улыбка трогает тонкие губы, взгляд светлеет:

– Проснулась.

Захлопнув за собой дверь, он подходит вплотную. Сил уползать нет, да и запах супа пробуждает зверский аппетит. Даже руки дрожат, когда, обернув вокруг груди одеяло, выхватываю тарелку из руки Рана.

– Ложку, – сипло требую я.

Протянув ложку, он усаживается в изножье. Я хлебаю чуть тёплый, как люблю, бульон, а Ран просто смотрит. Бульон нежно окутывает рот, наполняет желудок – сущее блаженство. Если бы не направленный на меня взгляд.

– Что? – не выдерживаю я.

– Редко вижу девушек с таким аппетитом.

– Не нравится – не держу, – дерзко заявляю я. Дерзко и необдуманно, но что-то в Ране меня пугает, раздражает и от одного его вида тянет в груди. К тому же следует определить границы дозволенного. Да и вдруг Ран подумает «зачем мне какая-то хамка» и отстанет? Можно же надеяться на лучшее?

– Держишь, – улыбается Ран. Тусклый свет очерчивает его скулу и кончик носа.

То есть, получается, в том, что он здесь, виновата я?