С тихим шелестом складываются крылья, открывая его и Виторию тусклому свету: тот едва пробивается по периметру ставней и увязает в шторе. Прогибаясь на постели, чтобы крылья легче проскользнули в разрывы на рубашке, Саран мысленно фиксирует, что бесконтрольно крылья во сне не выпускал последние четыре года, и сейчас это особенно неуместно. Он не вполне понимает, как такое случилось, ведь звук разрываемой ткани он должен был услышать. Но он не слышал.

«Снотворное? Яд?» – Саран прислушивается к себе, но он полон сил, мышцы гудят от переполняющей его энергии. Соскользнув на пол, он обходит кровать. Выращивая на ладони шарик голубоватого света, рассматривая спящую Виторию, её выглядывающие из-под одеяла стопы, обнажённое плечо, переливающиеся в призрачном свете пряди.

Камин не горит, и Саран задумывается о том, что для человека здесь, наверное, слишком холодно. Но прежде, чем успевает решить, что с этим делать, ресницы Витории вздрагивают.

Сложив ладони, Саран гасит магический свет и замирает. Только сердце его стучит так быстро и неистово, что заглушает все звуки.

***

Первое ощущение – ломота во всём теле. Чувство, будто каждую мою косточку сломали. По несколько раз. А бедренные с поясницей ещё и расплющили с особой жестокостью. Какой садист выкручивал мышцы? Я бы ему эту выкручивалку сломала.

Следом за болью сквозь полудрёму приходят воспоминания: горы-горы-горы, адская боль в спине и ягодицах, горы, бесконечные извивы каменной тропы. Мы с Эзой заблудились, и я приказала отпустить поводья, чтобы лошади вывели нас на дорогу для транспорта. Мешковина на копытах истёрлась, и воздух наполнился цокотом. Он оглушал, вгрызался в мозг.

В одном из тёмных ущелий кобылы попёрли на стену и нырнули в прорубленный в скале проход шириной с телегу. Я молилась местным неизвестным богам только об одном: чтобы не было часовых. Но часовой был. Один. К счастью, сначала он принял нас за своих, ведь мы ехали со стоянки Ордена. А когда я на скаку огрела его дубинкой, ему стало не до нас. Мы вырвались в долину, залитую багряным заходящим солнцем. Там было светлее, чем на сжатых горами тропах.

– Не понимаю, почему нас не преследуют? – пробормотала Эза.

– Может, преследуют, только не здесь, – устало отозвалась я, стараясь не думать о странном везенье: вдруг слишком сильное удивление заберёт нашу сказочную удачу?

Усталость брала верх, придавливая меня седлу. Даже дышать было тяжело, но я попыталась расспросить Эзу о её планах на будущее, о том, что может нас ждать в Ревернане. Она собиралась вернуться в бордель за вещами и деньгами: её наниматели платили через мадам. Я сразу сказала, что идея дурная, но Эза пожала плечами (я о такой свободе движений и мечтать не могла), призналась:

– Мне не к кому больше идти, а у неё мои деньги.

– Оставайся со мной, как-нибудь выживем.

– Зря я, что ли, столько месяцев ноги раздвигала? – фыркает Эза. – Нет, я получу мои денежки. А если мадам откажется, прямо скажу, что за мной скоро придут, и у неё одна возможность избежать неприятностей: отдать мне деньги и отпустить у всех на виду, чтобы претензий к ней не возникло.

Участвовать в вытряхивании денег у местных преступников я не собиралась. Предложила встретиться после в каком-нибудь людном месте. Эза обещала ждать меня у восточных ворот центрального рынка.

Мы припустили уставших лошадей, говорить стало неудобно. Так молча и скакали до кромешной темноты. Дальше шли пешком, ведя кобыл в поводу. Теперь разговорам мешала жажда: воды не было, в горле першило от пыли. Когда забрезжил мутный рассвет, снова уселись в седло. Нужно было торопиться, ведь маги способны телепортироваться, поэтому мы снова пустили измученных лошадок быстрее.

Когда к обеду въезжали в Ревернанан, те едва плелись, мы с них чуть не падали. Въездную пошлину заплатили шкуркой. Кружевной подъюбник я отдала Эзе как её долю, мы вновь условились встретиться на рынке следующим утром. И разошлись по запруженным улицам.

Кобылу я продала на ближайшем шумном и вонючем базаре за бросовую цену вместе с упряжью: кто знает, какие на ней следящие заклинания могут быть. Нашла приличный на вид постоялый двор, заплатила вперёд. Как падала на кровать, не помню.

Меня обжигает мгновенно взбодрившим воспоминанием: проснулась я от шорохов и мужского шёпота:

– Может, она сдохла?

– Да отсыпается она, – ответил кто-то хриплый совсем близко.

Он и получил локтем в лицо. Взвыл. Второй ломанулся ко мне, но я перекатилась через кровать, плюхнулась на свой мешок со шкурками и окороком. Схватив его, им же треснула прущего на меня грабителя. Тот распластался на кровати, а я бросилась к двери. С главной лестницы ко мне бежал третий, я рванула в противоположную сторону. Мышцы выли, но страх пересилил, я почти вынесла дверь на балкон. С него, так и не бросив мешок с пожитками, перескочила на соседнюю крышу. Черепица затрещала, и я покатилась вниз. Пальцы уцепились за водосток. Качнувшись, полетела на стену между домами. Воздух из груди вышибло о её край, я несколько секунд держалась, пытаясь забраться на торец, но соскользнула на землю. Сверху шмякнулся мешок.

Пока трусоватые грабители спускались по внутренней лестнице постоялого двора, я, волоча мешок, заковыляла прочь. А когда они закричали совсем рядом, от страха даже побежала, и второе дыхание открылось.