Обернувшись, несколько секунд смотрела на старый флигель, ставший мне домом на этот месяц, на сад, на ромашковое поле, вспенившееся белыми цветами под самое небо, а после шагнула в любезно распахнутую дверь главного дома.

8. Смерть

Насмешек я не боялась. В среде, где я выросла, было не принято смеяться над такими мелочами, как внешность, шмотки и сложности с родителями. Мой названный братец однажды так достал свою мачеху, что та выставила его буквально на мороз, и мне пришлось благородно отдать ему самую оверсайзную из своих толстовок. Розовую, как первая любовь, и с надписью «хорошая девочка» на спине. Никому и в голову не пришло посмеяться, это бы раскололо нашу компанию, а мы старались держаться вместе, как все дети, у которых была гниль в семье.

Но драконы… Драконы были другими. Живо заинтересованные в окружающем мире, дотошно отслеживающие свой особенный драконий дресс-код, любопытные, внимательные, вооруженным быстрым умом и изрядно метким словом, они любили причинять боль. Это значило найти слабость противника. А противником у любого дракона был каждый, кто не он. Я с этим давно смирилась. С моей-то внешностью.

— Прислуга ходит через чёрный ход!

Одна из драдер, видимо экономка, загородила мне путь, но Иве ловко её отодвинула, что-то мимоходом шепнув в настороженное ушко.

Я шла волнорезом сквозь человеческое море, пересчитывая залы и покои. Да, месяц назад Анвар провёл меня именно этим путём. У главной залы я замешкалась и совершила ошибку. Разрешила себе вздохнуть, набраться сил, а вместо этого на меня буквально накатило оцепенение.

— Идите, вейра, — Иве распахнула двери и мягко подтолкнула меня вперёд.

Непроизвольно шагнула вперед. Но у меня больше не было щита из гнева и злости, остался только страх. Сжав в кулак собственное трясущееся от ужаса сердце, прошла в залу, игнорируя изумлённые взгляды гостей.

Я увидела их сразу. Он — высокий и гибкий, со сдержанной молодой мощью дракона, пылающий золотой аурой, она — маленькая и нежная. Они подходили друг другу, как кружево подходит тяжёлому атласу, или как маленький цветок к чёрному боевому доспеху. Возлюбленные дарили такие цветы воинам, идущим на погибель.

Они склонились друг к другу, словно были не в силах разлучится даже на миг, и в груди полыхнуло болью. Нет, сестра не солгала.

— Это Пустая? — донеслось сквозь марево боли, окрасившей мой мир в удушающе-алый. — Что здесь делает Пустая? Позовите стражу!

Стража запаздывала, а вот голубки встрепенулись. Сестра резко обернулась, и я увидела сияющую на обнажённом плече метку в виде синего ириса — символа дома Фалаш. Метка полыхнула голубым светом, разбрызгивая блики, и гости замерли в восхищении. Её торжествующий взгляд на меня был подобен кинжалу в сердце.

Я перевела взгляд на Анвара и сжалась от шока. Ледяные глаза, чёрные от колючего снежного гнева, сощурились, брезгливо дрогнул угол губ. В один миг герцог превратился из полного живого огня молодого дракона в карающего идола, горящего тёмной яростью.

— Кто пустил сюда это?! Вон!

Я бы подпрыгнула от ужаса, если бы не окаменела от его слов. Внутри словно морозом схватило.

— Постой, Анвар! — Лале живо бросилась к нему, попридержав за локоть. — Я поговорю с ней, всё же она моя сестрёнка!

Глаза её сияли сдерживаемой радостью, когда она, путаясь в платье, накинулась на меня с объятиями и поцелуями.

— Милая, как ты здесь оказалась?

— Герцог привёз, — ответила послушно.

Изнутри накатила усталость напополам со смирением. Чего они все хотят? Веселья? Вот такой вот радости, где живого человека выставляют на посмешище? Драконы непостижимы в своей детской жестокости.

— Где же ты была, Аланте? Я не видела тебя в покоях.

Как же она меня не видела, если сама попросила сюда прийти? Пытаясь понять неповторимую логику сестры, непонимающе хлопнула глазами.

— Отвечай!

Вздрогнула, стараясь отстраниться от ставших железными объятий сестры. Но оказалось, она кричала на Иве, и та, беспрестанно кланяясь, залепетала оправдания.

— Во флигеле, высокородная вейра, герцог самолично привёз её месяц назад, всякому ж известно для чего. Пустые дают сильных сыновей…

Лале картинно закрыла лицо руками, якобы скрывая слёзы, но я-то видела напряжённый прищур глаз сквозь тонкие пальчики.

Так вот, что они хотят сделать, дуры инициативные. Спровоцировать проклятье богини. Лале показательно обидится на своего Истинного, а после простит. Жаль, она не читала книженцию с исследованиями, иначе бы не стала заигрывать с богиней Смеха.

Вон она сидит на золочёном троне на пиру в собственную честь, выложенная тончайшей мозайкой во всю стену, взирая бесстрастными глазами на творящийся фарс. На окаменевшего от ярости Анвара, вокруг которого клубилась золотая сила, на маленькую нежную Лале.