Анна становилась героиней дня, но в мире большой науки это было равносильно публичному самосожжению. Коллеги писали ей в личку: «Аня, это гениально! Но работу ты больше не найдешь даже в кружке юных натуралистов».

…Анна вздрагивала, просыпалась, обомлело соображала, где она, почему и зачем, вытирала слюнку, стекшую из уголка рта аж до плеча, какое-то время изнуренно и бездумно пялилась в спинку кресла пассажира, что сидел перед ней и чьи редкие волосенки торчали над этой спинкой, как иголки и булавки из головы Страшилы, а потом под шелесты, шепоты, запахи и моторное рычание вновь отдавалась в объятия интерпретаций собственного подсознания. И вот она уже была никакой не героиней, а просто глупой женщиной, над которой потешалась вся научная братия. Да мало того, что потешалась, ее натурально гнобили за вынос сора из «семьи», потому что уж Матвею-то наверняка было виднее, как поступать в чрезвычайных обстоятельствах, а Анна, выскочка этакая, несуразный и непрозорливый борец за правду, видимо, хотела прыгнуть через пару ступеней карьерной лестницы за чужой, то есть Матвея, счет.

И вот, после восьми часов этой саги, когда собственное ее «я» почти полностью растворилось в вариациях прошлого, а заодно и в общем микрокосме автобуса, двери со скрежетом открылись. Свобода! Она наконец была свободна, как муха в полете. Ну или как сбитый летчик.

– Ну бывай, соседка, еще увидимся! – панибратски похлопал по плечу Анну Сивый, напоследок обдав бурной волной всевозможных дорожных запахов, и поспешил к выходу первым.

– Да ни за какие коврижки, – прошептала Анна ему вслед.

Она вывалилась из автобуса, как вареный валенок, вдохнула жадно воздух. Соль. Первое, что она почувствовала, – это едкий, знакомый до слез запах соли, водорослей и свежего шторма. Офигенное чувство, но не для тех, кто привык к запахам бумаг и чернил, аптечной безупречности лаборатории и очумелому коктейлю улиц большого города. Сейчас у Анны было чувство, будто ее в бочку с солеными огурцами с головой окунули. Это был не ностальгический аромат детства, а скорее запах холодильника, который открыли после долгого отсутствия. Город встречал ее как старого, но не особо желанного знакомого: пронизывающим ветром, повышенной влагой в воздухе и прощальным лучом солнца, тонущего в свинцовых тучах на горизонте. Анна потянула носом, и в висках отозвалась детская радость, которую тут же накрыла тяжелая волна усталости. Она вернулась. Не с триумфом, как мечталось когда-то, а с одним потрепанным рюкзаком, грудой обломков внутри и почетным званием «того самого ученого, который налажал по полной программе». Сомнительный фидбэк.

«Добро пожаловать в ад, вариант “приморский бриз”», – мысленно процедила Анна, оглядывая унылую площадь с памятником какому-то забытому рыбаку, с которого ветер сорвал половину бронзовой чешуи. Маяк она увидела сразу – белую, строгую иглу, вонзившуюся в невысокий мыс.

– Ну здравствуй, родной, – кивнула ему Анна.

Он стоял, как и двадцать, а может, как и сто лет назад, молчаливый, будто гигантский, покрытый сединой сторож, презирающий суету у своего подножия.

«Tempus fugit, aeternitas manet», – с грустью подумала она.

Маяк, по ее логике, наверняка был в состоянии полуразрушенном и заброшенном, потому что последний раз она видела его семь лет назад, на похоронах деда, и уже тогда он дышал на ладан. Иван Степанович держал его в рабочем состоянии чисто силой воли, старомодной смазкой и какими-то диковинными запчастями, которые вытачивал себе сам на ручном станке. После его смерти сюда, насколько она знала, назначили какого-то сторожа на птичьих правах – присматривать, чтобы не растащили. Не хранителя. Не продолжателя. Сторожа! А что делает сторож с бесхозным памятником? Правильно: наблюдает, как он медленно умирает.

«Идеальный проект для реконструкции, – мысленно фыркнула она. – Разобрать по винтикам себя и его. А потом, глядишь, из общего хлама что-нибудь да соберется. Хоть табуретка».

Ключевск выглядел как стандартная, усталая приморская провинция. Ничего в нем не менялось вообще никогда. Город казался застрявшим в межвременье, где серые советские пятиэтажки, изъеденные солью и вечными ветрами, соседствовали с покосившимися деревянными домиками, чьи окна слезились от влажности. Здесь все имело свой особый налет – матовый, пепельный, как чешуя старой рыбы. Воздух, густой и тяжелый, пах не только йодом и штормом, но и ржавым железом, гниющими водорослями. Во всем сохранялось то специфическое спокойствие, которое бывает только в местах, где время решило замедлить свой бег. Анна почувствовала, как этот соленый субстрат мгновенно пропитывает ее одежду, словно город пытался взять ее в плен, едва она сошла с подножки автобуса. Ну и ладно, ну и что, и пусть себе пытается сколько влезет!