— Не неси бред. Мой член — одна из немногих вещей, которые тебе во мне нравятся.

— Я не…

— Тш-ш. Закрой рот.

— Ты гребаный…

— Я сказал тебе закрыть рот, Престон. Не меняй тему, — он говорит так близко к моему лицу, что я могу разглядеть темные крапинки в его глазах, которые стали такими темными, такими лишенными чувств, что с таким же успехом я мог бы стоять перед монстром. Который подходит мне настолько идеально, что это дергает за ниточки той части меня, которую я прячу глубоко в сердце.

Что полна опрометчивых решений и импульсивных поступков, о которых я пожалею с наступлением утра, а затем буду избит Лениным чуть ли не до смерти.

— Скажи, почему я не могу быть здесь, — голос Маркуса пугающе монотонен, лишен всего человеческого. Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил так, будто ему вообще незнакомо понятие чувств. — Потому что такие, как ты, установили правила и решили, что таким, как я, не место в этой гротескной, жадной до власти игре, в которую вы все так любите играть? Или, может, потому что вы считаете нас простыми пешками, которых можно использовать и выбрасывать по своему усмотрению?

Я издаю долгий, лишенный юмора смех.

— Пешками? Не переоценивай себя. Пешку нужно беречь и использовать грамотно, чтобы пожертвовать ею только в подходящий момент, в то время как ты стоишь меньше мухи. Ты можешь бесконечно жужжать вокруг… — я щелкаю пальцами перед его лицом. — …но один удар, и я заткну тебя навсегда.

— Да неужели? — его голос стал ниже, хватка усилилась, и я собираю всю свою силу воли, чтобы сдержать стон боли глубоко внутри.

Возможно, провоцировать его — не самая лучшая идея, когда судьба моей рабочей руки буквально висит на волоске, но, если он думает, что это остановит меня от того, чтобы поставить его на место, значит, он не знает, с кем, блять, связался.

— Проверь, — я говорю так близко к его лицу, что слишком поздно понимаю: его губы находятся в нескольких вдохах от моих.

И теперь я смотрю на его губы, чего в случае с мужчиной я делать определенно не должен, замечаянесколько интересных деталей.

Обе его губы пухлые и идеально очерченные, но верхняя слегка вздернута и выпячена вперед. А еще у него четко очерченная впадинка посередине, словно вырезанная с величайшей точностью.

Мне хочется укусить ее.

Вонзить зубы в мягкую плоть и разорвать кожу до крови.

Нет, блять. Я нехочу кусать Маркуса за губу.

Откуда, черт возьми, вообще взялась эта нелепая мысль?

Я перевожу взгляд на его глаза и замираю, потому что его серые радужки стали почти черными, пока он также пялится на мои губы.

Мужчина смотрит на мой рот, прямо-такипожирает его глазами, и от этого я должен хотеть только выпрыгнуть из собственной кожи от отвращения.

И я ищу в себе хоть каплю недовольства, но все тщетно.

Если не в дискомфорте, то в чем тогда причина того жара, пульсирующего в моих венах?

Сегодня жарко. Точно. Вот почему…

Мои глаза расширяются, когда он тянется свободной рукой к моему лицу. Я вижу все будто в замедленной съемке, словно время остановилось, а его рука движется в параллельной вселенной.

И только когда она касается моего лица, его пальцы обхватывают мою челюсть, а большой палец ложится на уголок моих губ, я кое-что понимаю.

Он намеренно не торопился, будто не хотел меня спугнуть или что-то столь же нелепое.

— Ты прям-таки не знаешь, когда нужно заткнуться, да? — он втискивает большой палец между моими губами, заставляя меня открыть рот, и надавливает на ряд нижних зубов.

И что я делаю? Кусаю его, конечно же. Мои зубы смыкаются на его большом пальце так сильно, что, кажется, я сейчас его откушу.

В этом смысле я как бешеная собака. Полезете ко мне, и уйдете домой без какой-нибудь конечности.

Любой человек с хоть каплей здравого смысла отдернул бы руку.

Но только не Маркус.

Лицо этого сумасшедшего ублюдка омрачено темным блеском, пока он продолжает давить на мои зубы с той же силой, с которой я его кусаю.

Тогда я пытаюсь вытолкать его палец языком. И, пользуясь этим, за долю секунды Маркус распахивает мою челюсть, а затем просовывает средний и безымянный пальцы мне в рот.

Этот ублюдок…

Я готов откусить их ему к чертям собачьим, но он проталкивает их до самой глубины моего горла и впечатывает мою руку над головой в грубый камень.

Тошнота подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Я жду, когда меня накроют жалкие воспоминания.

И жду.

И жду.

Но ничего не происходит.

Я слишком перевозбужден, чтобы прятаться в своей голове.

— Вот что бывает, когда ты слишком много болтаешь, Престон, — он проталкивает пальцы глубже, поворачивая мою челюсть большим и указательным пальцами, чтобы выбрать угол получше. — В следующий раз я засуну свой толстый член в эту красивую глотку.