Это пиздец. Полнейший.

Когда отец порождает ребенка только ради спасения других детей — это просто в корне неправильно, но не могу сказать, что я удивлен.

Эндрю именно настолько хладнокровен.

В моей голове вспыхивает воспоминание. Мне было лет шесть, когда мы с родителями гуляли по заснеженному парку. Маме кто-то позвонил, и она отошла в сторону, чтобы ответить на звонок, отпустив при этом мою руку.

Я потянулся к руке отца, обхватив ее своей маленькой ладошкой, а он спокойно, но твердо оттолкнул меня.

Затем цокнул языком.

— Бесполезный ребенок.

Я всегда гадал, что он имел в виду. Бесполезный ребенок. Теперь, кажется, понимаю. Я был бесполезен, потому что ему так и не удалось использовать меня, чтобы перекачать мою кровь в свою империю.

Я снова перевожу взгляд на Серену, в глазах которой застыло отстраненное выражение.

— Если Пациента Х использовали для поддержания жизни Лэнса и Лео, почему они все равно в итоге умерли?

— Иммунная система Лэнса была такой же королевой драмы, как и он сам. Когда ему было около двадцати, у него вновь выработалась резистентность к крови Пациента Х, поэтому они рискнули и провели пересадку костного мозга, и это помогло. Можешь представить, какую боль испытывал Пациент Х? Ему тогда было всего тринадцать. Но никто не спрашивал о безымянном, безликом человеке, созданном ради Их Высочеств Лео и Лэнса, — в ее голос возвращается горечь. — Знаешь, весь дом Осборнов ликовал, когда операция прошла успешно. Мы устроили вечеринку, и все поместье озарилось фейерверками, но никто даже не упомянул тринадцатилетнего мальчика, благодаря которому это случилось. Разве не иронично?

— Пожалуй.

— Что ж, пару месяцев назад Лэнса точно настигла карма, когда у него внезапно развилось аутоиммунное заболевание, убившее его за неделю. Что касается Лео, ему делали переливания всю жизнь. Он постоянно тяжело болел и страдал от серьезных рецидивов, поэтому Пациенту Х время от времени приходилось переносить полноценные трансплантации костного мозга. Ты знаешь, насколько это больно для ребенка?

— Могу лишь представить.

— Все его детство тело Пациента Х переживало одну тяжелую травму за другой. Словно он был подопытной свинкой, — она поджимает губы, а затем натянуто улыбается. — Ну да ладно, в пятнадцать лет у Лео случилась интоксикация после трансплантации и развился вторичный рак, который его в конечном итоге и убил.

— А что случилось с Пациентом Х?

— Как думаешь, что отец сделал бы со своей лабораторной крысой?

— Поскольку Лео умер в пятнадцать, Лэнсу тогда должно было быть двадцать один. И хотя ему уже сделали пересадку костного мозга, учитывая историю его болезни с поздним отторжением, риск все равно оставался. Так что отец держал бы Пациента Х под наблюдением на случай, если Лэнсу в будущем снова понадобится его кровь.

Она щелкает пальцами.

— Бинго. К несчастью для отца, Х погиб при пожаре в доме вскоре после смерти Лео. Ходят слухи, что «родители-врачи», которых он считал своими настоящими родителями, сжалились над ним и позволили ему умереть.

— Вот так просто?

— Вот так просто, — ее глаза затягивает странное выражение. — По крайней мере, ему больше не было больно.

— А у тебя стало меньше конкурентов.

— Пожалуй, — говорит она с улыбкой, но натянутой. — Знаешь, почему Пациента Х настигла такая судьба?

— Потому что отец — кусок дерьма?

— Ну, и поэтому тоже. Но еще у него не было власти.

— Он был ребенком, который все детство фактически был привязан к больничной койке. Откуда у него могла взяться власть?

— Он должен был найти способ, — она похлопывает меня по руке. — Не стань очередным Х, Маркус.

Она идет к двери, и стук ее каблуков эхом разносится в тишине, прежде чем она останавливается.

— О, и еще кое-что.

— Да?

— Поздравляю со вчерашней игрой. Я понимаю, что в тебе есть эта садистская жилка, как и во всех нас, но не усложняй нашим парням из «Гадюк» жизнь, ладно?

Она подмигивает, и я прищуриваюсь, отчего она смеется своим многозначительным смехом.

Она точно не знает о моей маленькой игре с Престоном. Хотя называть это игрой язык не поворачивается.

И что это вообще такое?

После той ночи в раздевалке я уже ни в чем, блять, не уверен. Разве это игра, если у меня возникало желание выпрыгнуть из собственной кожи только оттого, что я к немуприкасался?

Потому что онпозволил мне к нему прикоснуться.

Я видел, что сначала ему было некомфортно, но постепенно он привык и позволил мне к нему прикоснуться.

Пока не заехал мне по лицу.

Выходя с арены, я постукиваю большим пальцем по среднему, а мышцы напрягаются.

Нет, я не должен проводить параллель между этой пощечиной и отказами отца на протяжении всего моего детства, но попробуйте объяснить это моему мозгу.