Из него вырывается довольный звук, и я еще некоторое время пропускаю его пряди сквозь пальцы.

— Даже не посмотришь на меня?

— Уйди, — ворчит он, как очаровательный засранец, все еще тяжело дыша.

Я лезу в ящик тумбочки и достаю конфету. И хотя разворачиваю ее прямо рядом с ним, он даже не поднимает головы.

— Вполне нормально получать удовольствие, когда тебе вылизывают задницу, — я хватаю его волосы в кулак. — Мне вот безумно понравилось ее пожирать.

— Заткнись, или я заставлю тебя замолчать.

— Заставь.

Он поднимает голову, но прежде чем успевает что-либо сказать, я закидываю конфету в рот и впиваюсь в его губы.

Глаза Престона расширяются, когда я проталкиваю леденец ему на язык, а затем немного играюсь с ним, пока вкус его тела и моей спермы не смешивается с ароматом манго.

От этого вкуса у меня кружится голова, и его это определенно застает врасплох, потому что он замирает на месте. А я, блять, иду до конца.

Прижимаю леденец к его языку, немного массируя, и заставляю проглотить все без остатка.

Когда отстраняюсь, оставляя леденец у него во рту, его шея заливается густой краской.

И какую бы истерику он ни собирался устроить, теперь это уже неважно, пока он рассасывает леденец. Сейчас он выглядит настолько настоящим и искренним, что мне хочется снова его трахнуть.

Но сдержусь. Ему, наверняка, больно, и я категорически не могу сойти с ума после первого же секса.

Первый — осеняет меня, словно автомобильная авария.

Я первый парень Престона.

И последний.

Буду егопоследним, блять, всем.

Подобная мысль по-хорошему должна меня шокировать, но пока я смотрю, как он рассасывает леденец, все еще лежа на животе, словно гребаная эротическая мраморная статуя, о подобных чувствах и речи не идет. Вообще.

Скорее наоборот — меня раздражает, что до меня он трахался с кем-то еще. Что многие видели его потрясающее обнаженное тело.

— Серьезно, зачем леденец? — спрашивает он, сдвигая его в угол рта, пока тот не выпирает шариком за щекой.

— Секрет.

Он прищуривается.

— Ни у кого смелости не хватает хранить от меня секреты.

— Счастлив быть твоим первым во всем, малыш. Например, сегодня ты первый раз зани…

— Закончишь это предложение, и я тебе врежу.

Я склоняю голову набок.

— Откуда у тебя такой иррациональный страх перед сменой ориентации?

— Это не страх. Просто яне гей.

— И как тогда ты назовешь то, что только что произошло?

— Секс. Которым занимаются все в мире. Это ничего не значит.

Мои челюсти сжимаются, и монстр, таящийся внутри меня, поднимает голову, пока я натягиваю мрачную улыбку.

— То, что ты впервые занялся сексом с парнем, не может «ничего не значить». Ты и твоя бредовая внутренняя гомофобия сопротивлялись этому руками и ногами, но та твоя сторона, которая хотела меня, в итоге победила. Ты принял мой член в свою задницу и кончил от одного лишь моего языка в твоей дырке. Это точноне «ничего не значит».

— Если я говорю, что это ничего не значит, значит, это, блять, ничего не значит, — он разгрызает леденец зубами, и этот звук разносится в воздухе, словно выстрел. — Я ясно выразился?

Его взгляд становится жестче.

Нет. В нем есть эта твердость, с которой он смотрит при любом намеке на конфликт, но сейчас это маска, скрывающая что-то более глубокое и пиздец какое болезненное. Вернулось то самое чувство ужаса, которое ранее его уже охватывало, но вместо того чтобы плакать, он начинает защищаться.

Позволяет агрессии взять верх.

Его взгляд мечется по сторонам, а тело слишком напряжено, словно вот-вот расколется на мелкие кусочки прямо у меня на глазах.

Я резко встаю, иду в ванную и закрываю за собой дверь.

Накрываю лицо ладонью, заставляя себя глубоко дышать.

Вдох.

Выдох.

Дыши.

Мне нужно, блять, успокоиться и попытаться не сорваться. Я могу заставить его столкнуться лицом к лицу со всем, от чего он так бежит; могу заставить даже разрыдаться, если захочу.

Если просто дам волю своей пассивной агрессии и умению читать людей, он будет реветь у моих ног уже через десять минут.

Но печальная реальность такова — я не стану с ним этого делать.

Не хочу причинять ему боль, и уж точно не хочу настолько на него давить, что он в итоге сбежит и никогда больше не вернется.

Из спальни доносится шум, и, вероятно, именно это он сейчас и делает — сбегает. Несмотря на то, что я четко сказал ему не относиться ко мне как к какой-то подстилке на один раз.

И та жестокость, с которой я так хорошо знаком, медленно поднимает свою голову, требуя, чтобы я наказал Престона. Привязал его, блять, к своей кровати, если будет нужно.

Вместо этого я иду в душ и включаю холодную воду. Если пойду за ним в таком состоянии, то просто сорвусь, а настоящий я — это токсичный, мстительный мудак.