Это кресло. Не простое, а откидное устройство из хрома и кожи, с мягкими фиксаторами на запястьях и лодыжках и изогнутой головной частью, усеянной электродами. Вокруг экраны и мониторы, сейчас выключенные; кабели тянутся от головной части к стойке компьютеров у стены.

Оно выглядит как нечто из кошмара или фильма ужасов про безумных учёных. «Франкенштейн» встречается с «Марафонцем».

— Это наш комплекс для поддержания улучшений, — говорит Джулия совершенно будничным тоном, будто показывает мне переговорную. — Когда вы выводите человеческое тело за пределы его естественных возможностей, оно требует регулярной калибровки. Техобслуживания, если проще понять. Как высокопроизводительный автомобиль.

— Вы имеете в виду, что Авангард…

— Сидит в этом кресле каждый месяц, — она проводит рукой по подлокотнику почти любовно. — Процедура длится примерно четыре часа. Она не болезненна. Он вообще почти не чувствует боли, но всё равно проходит седацию. Без регулярной калибровки улучшения начинают деградировать: контроль над мышцами ухудшается, когнитивные функции становятся нестабильными. Проще говоря, тело начинает отторгать то, что мы с ним сделали.

Меня удивляет часть про отсутствие боли, но я откладываю это в дальний угол сознания. Вместо этого я смотрю на кресло, представляя Нейта, закреплённого в нём. Мысль о том, чтобы увидеть его беспомощным и без сознания, пока Джулия и её команда делают что-то, чтобы поддерживать его работоспособность, вызывает тревогу.

— Звучит… — я ищу безобидное слово, — …инвазивно.

— Прогресс часто таков, — она направляется к двери, очевидно, закончив осмотр этой комнаты. — Идёмте дальше. Есть ещё что посмотреть.

Я следую за ней обратно в коридор, мысли несутся вскачь. Регулярная калибровка. Под седацией. Нестабильные когнитивные функции. Могут ли они каким-то образом… контролировать его? Он об этом знает? Кажется, он уверен, что обладает автономией, но насколько он вообще в курсе того, что с ним делают?

Следующая лаборатория больше и светлее, заполнена оборудованием, часть которого я не узнаю, а часть — узнаю: стеклянные резервуары с вязкой жидкостью, роботизированные манипуляторы, выполняющие тонкие операции, экраны, на которых видно, как клеточные структуры делятся и размножаются.

— Наше подразделение синтетической биологии, — объявляет Джулия, и в её голосе звучит нотка гордости. — Вот где происходит настоящее волшебство.

Она ведёт меня мимо рядов резервуаров, в каждом из которых находится что-то органическое и тревожное: отрезок мышечного волокна, подвешенный в геле; нечто похожее на участок кожи, растущий на каркасе; пульсирующая масса, которая, возможно, является сердечной тканью, — всё это вызывает отвращение. Я невольно чувствую подступающую тошноту.

— Когда Авангард получает ранения, а это случается чаще, чем известно прессе, мы можем восстанавливать его на клеточном уровне, — объясняет Джулия. — Он, без сомнения, быстро заживает, но со временем травмы могут накапливаться. Здесь мы можем выращивать замещающие ткани, идеально соответствующие его генетическому профилю: кожу, кости, мышцы. Всё, что может произвести человеческое тело, мы можем воспроизвести и улучшить.

— Э-э, а откуда вы берёте исходный генетический материал? — спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя по спине пробегает холодок.

— Из разных источников. В основном — добровольцы, — она останавливается у одного из резервуаров, наблюдая, как что-то розовое и блестящее пульсирует искусственной жизнью. — Программа улучшений требует значительного объёма биологических данных: образцов тканей, генетических профилей. Чем разнообразнее наша база данных, тем эффективнее будут наши методы лечения.

Добровольцы. Я вспоминаю Козлова на гала-вечере, пожимающего руку Мэттью Уэббу. Вспоминаю файлы «Прометея» и ужасающие показатели неудач. Вспоминаю беженцев и мигрантов — людей, достаточно отчаявшихся, чтобы подписать что угодно ради шанса на лучшую жизнь, потому что им сказали: в США теперь всё будет лучше.

— Должно быть, это требует немалых усилий по набору добровольцев, — осторожно говорю я.

— Да, — её глаза встречаются с моими, слегка сузившись. — У нас есть партнёрства с различными организациями по всему миру: медицинскими учреждениями, исследовательскими институтами, иммиграционными службами.

Иммиграционные службы…

— Продолжим? — Джулия жестом указывает на другую дверь. — Самое интересное я оставила напоследок.

Последняя комната — самая большая из всех: круглое помещение, уставленное экранами, десятками экранов, на которых мелькают потоки данных, едва поддающиеся осмыслению. Прокручиваются цифры, колеблются графики, сменяются изображения — а в центре всего этого возвышается массивный голографический дисплей. На нём, подсвеченный синим светом, медленно вращается силуэт человеческого тела.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать эту фигуру.

Авангард.