Но руки Нейта крепко обнимают меня. Под моей щекой ровно бьётся его сердце. А когда я поднимаю взгляд — на его профиль на фоне звёзд, на человека, который остановился, выбрал меня, прорвался сквозь всех, кто пытался нас разлучить, — я знаю наверняка одно: он и правда супергерой.

— Эй, — тихо говорю я.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Спасибо.

Его улыбка едва заметна, но в уголках глаз собираются морщинки.

— Пока не благодари, — отвечает он. — Мы ещё не выбрались.

— Да, — я тянусь вверх и дрожащими пальцами касаюсь его челюсти. Он чуть наклоняется навстречу этому прикосновению. — Но мы выбрались оттуда. Я жива. А ты снова ты, — мне удаётся улыбнуться — наверное, улыбка выходит жутковатой, учитывая, в каком состоянии моё лицо. — Этого пока достаточно.

Он ничего не отвечает. Но его объятия становятся крепче, и он уносит нас всё дальше в ночь.

ГЛАВА 45

АВАНГАРД

Её никак не перестаёт трясти.

Это уже не дрожь от адреналина, как раньше, — она другая, глубже. Всё её тело вибрирует, прижатое к моей груди, пока мы рассекаем облака, держа курс на север, а кожа там, где касается моей шеи, ледяная.

— Мия, — я немного снижаю высоту, опускаюсь ниже кромки облаков и вглядываюсь в темноту внизу, выискивая хоть какие-то огни. — Поговори со мной.

— Х-холодно, — выдавливает она сквозь стучащие зубы. — Ч-чертовски холодно.

Чёрт. Ну конечно. Мы на высоте десяти тысяч футов, на дворе ноябрь, она насквозь промокла от пота и крови, а я двадцать минут тащу её сквозь ледяной воздух — и даже не подумал. То, что холод не берёт меня, вовсе не значит, что он не берёт её.

Нужно срочно садиться.

Под нами раскинулись Катскиллс — тёмный ковёр леса, изредка прорезанный отблеском воды. Озёра. Летние домики. Такие места пустеют после Дня труда и не оживают снова до Дня поминовения. Идеально.

На третьем заходе я нахожу то, что нужно: большой летний дом поодаль от частного озера. Ни в одном окне нет света, на длинной гравийной подъездной дорожке — ни одной машины. Ближайший сосед — не меньше чем в полумиле, за густым лесом.

Я делаю круг, проверяя систему безопасности. На крыльце и возле гаража — камеры, их маленькие красные огоньки ровно мигают в темноте. Ничего сложного.

Приземляюсь на заднем дворе и осторожно опускаю Мию на деревянную террасу с видом на воду. Она покачивается, едва не падает, и я успеваю подхватить её за локоть.

— Стой здесь. Одну минуту.

Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру — не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом — к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.

Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей — у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.

Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, — сгорбившись, обхватив себя руками.

— Пойдём. — Я снова поднимаю её на руки — она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. — Я отнесу тебя внутрь.

Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.

— Ты сможешь стоять?

Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.

— Ладно. Ладно, меняем план. — Делаю глубокий вдох. — Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Она смотрит на меня одним здоровым глазом — второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, — и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.

Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс — словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах — отпечатки ботинок, на руках — следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.

Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.

— Ох, дорогая, — хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.

Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.

Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.

Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец — прозрачной.

— Тут есть шампунь, — говорю я хрипло. — Какой-то дорогой, модный. Ты…

— Пожалуйста, сделай это сам.