— Эта девушка, что я увидел в баре...

— Нет, Тём, пожалуйста, только не сейчас, — умоляюще поднимаю я руки. — Я понимаю, как много она для тебя значила. И я знаю, что сама попросила говорить только правду, и ты сдержишь своё слово, но, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать это снова: мне никогда ей не стать и не сделать для тебя столько же.

— Лан, — привлекает он меня к себе, усаживает на колено и не слушает. — Она сидела за барной стойкой и вдруг повернула голову. Просто обернулась и посмотрела. Даже не на меня. Мимо. Вскользь. Но для меня вдруг перестало существовать всё. Я не слышал ни голоса, ни музыку. Не видел больше вокруг ничего. Только изгиб её шеи, и эти ровные складочки, и совершенный рельеф её скулы, — ведёт он пальцем по моему лицу. — И я пропал. И если бы мог пошевелиться, уже тогда встал бы на колено. Но тогда не смог. А сейчас могу.

— Два года назад? Тринадцатого октября? — каким-то неминуемым предчувствием, пронзительным ощущением прозрения щемит сердце.

Два года назад. Тринадцатое октября...

Десятого мы расстались с Геной. Одиннадцатого я села на поезд и вышла двенадцатого в другом городе. Остановилась у Лерки. А тринадцатого она потащила меня в бар. «Потому что надо!» — сказала она, и в тот день это было для меня весомым аргументом.

И там действительно отдыхала компания. Мне показалось, отмечали что-то вроде мальчишника, без девчонок. И периодически кто-то из них действительно подходил к нам. То поболтать, то угостить, то пригласить на танец. Кто-то... потому что поглощённая своими думами, вся в растрёпанных чувствах после полученной пощёчины, переживая раз за разом подробности нашего разрыва и жестоких слов последнего разговора с Геннадием Бережным, я не видела никого. Не слышала никого. И никого не замечала. Не запомнила.

— Как назывался тот бар? — всматриваюсь я в любимое лицо своего Меднобородого, словно первый раз вижу. Стараясь вспомнить. Вспомнить хоть что-нибудь.

— Захарофф. Две «эФ» в конце.

— И их фирменный безалкогольный коктейль «Захарофф форест», — словно из тумана вырисовываются для меня подробности.

— Да, клубника, малина, медовый сироп, лимонный сок. Его пила твоя глубоко беременная подруга.

— Нет, — отчаянно качаю я головой, не веря, не желая верить, боясь верить.

— Да, — грустно улыбается он. — И ты была нарасхват. И чем-то очень расстроена. Всем мягко отказывала. А подруга толкала тебя в бок и говорила что-то вроде: «Надо, Лана. Надо!» По её толчку ты пошла танцевать с Захаром. Вот откуда ты его знаешь. И это, кстати, его бар.

— А ты? — закрываю я на несколько секунд глаза, стараясь вспомнить, а потом выдохнув, открываю. — Ты?

— А я оставил тебе свою визитку, — трётся он щекой о мой висок. — И даже получил на салфетке твой телефон, что ты тоже написала под тяжёлым приказным взглядом подруги.

— И я даже не вспомнила тебя, когда ты позвонил.

— Это же хорошо.

— Ты был... — оглядываюсь я на вспышки телефонов, встаю и его тяну за руку, заставляя подняться. Ох, чувствую, будут наши снимки на фоне оленя во всех соцсетях и путеводителях.

— Без бороды, — улыбается он, тоже заметив, что создал вокруг нас ажиотаж похлеще чем вокруг диких обезьянок. — С милыми пухлыми щечками. Толще на пятнадцать килограммов. И я так невыносимо волновался, что на барной стойке осталась целая лужа от моей ладони. Я не мог связать двух слов, вытирая её рукавом.

— А знаешь, — вдруг озаряет меня. И поражает, как всё же избирательна память, когда мы думаем о другом. — Кое-что я всё же запомнила.

— Серьёзно? — сомневается он.

— Да, — киваю я. — Запонки. Смешные запонки в виде танка. Такие объёмные, с дулом, из белого металла.

— Да, друзья мне как раз подарили, на день рождения, — улыбается он, а потом обнимает, несмотря на замерших в засаде туристов с телефонами наготове. — Лан, я люблю тебя с того самого дня.

— Э-э-э... это действительно несколько дольше, чем три дня на острове, — прижимаюсь я к его небритой щеке. И сердце щемит даже не от чувства вины, не от сожаления, что я его даже не запомнила, а от того, как же это просто: взять и просмотреть своё счастье. Не увидеть. Не разглядеть. Не почувствовать.

— Это даже дольше, чем те полгода, что ты работаешь в отцовской компании.

— И я так щедро дала тебе телефон, а сама буквально через несколько дней его сменила. — «Не из-за тебя, из-за Бережного», — добавляю я про себя.

— И ты напрасно ревнуешь сама к себе. Это ради тебя в тот же день я расстался с Эллой. Но после того, как ты не согласилась встретиться и не перезвонила, я, честно, не пытался тебя искать. Просто решил изменить свою жизнь. Пойдём, — показывает он рукой. — Здесь ещё есть одно интересное место.