Он останавливается. Пару секунд подумав, разворачивается, лезет на ходу во внутренний карман.

— Чуть не забыл.

Кидает на кровать конверт и снова идёт к выходу.

— Ну и кто у нас необидчивый?

— Ты не ответила, — открывает он дверь, меря меня взглядом. — Вот когда ответишь, тогда и поговорим.

Дверь за ним закрывается с мягким щелчком, но у меня чувство, что с оглушительным грохотом.

Ну, что я говорила? Он обещал — он сделал.

Быстро, жёстко, болезненно.

Продавил. Пробил. Хакнул мою защиту.

Достал. До спрятанного, скомканного, засунутого подальше.

Поставил перед выбором.

Но я не сдалась. Я просто взяла паузу: подумать.

Ещё этот проклятый конверт пугает своей белой безликостью.

Что в нём? Я боюсь даже предположить. Я боюсь даже брать его в руки. Словно в нём, не знаю, смертельный диагноз или документы на развод. И он прав: я — трусиха. Какой бы я ни казалась себе дерзкой и смелой, безрассудной отвагой я прикрываю свой страх.

Я даже хочу дождаться Елизавету Марковну, чтобы она первой заглянула внутрь. Чтобы сказала своё авторитетное мнение: что мне с этим делать. Вот насколько я трусиха.

Чёрт! Поговорили, называется. Да я же вообще ему ничего не сказала. А так ждала его.

Кошусь предательски на телефон.

«Да что б тебя, Артём Танков Сергеевич!» — хватаю я конверт и резко открываю.

Глава 28

 

Не знаю, чего я ждала: что оттуда выползет ядовитая змея, или вылетят и рассыплются веером по комнате деньги. Только какие-то хлипкие квитанции с неаккуратно оборванными краями, что я оттуда извлекаю, не говорят мне вообще ни о чём.

Пока я не присматриваюсь к корявым буквам, что нацарапаны на каждой.

«Стекляльный мост. 9 утра. 16 декабря»

«Термальные источники. 9 утра. 17 декабря»

«Центр буддизма. 8 утра. Паспорт. 50 юаней. 18 декабря»

И кстати пятьдесят юаней в конверт тоже вложено.

— Ты подумай, какой заботливый, — цежу я сквозь зубы. И не знаю плакать мне или смеяться, что он купил все экскурсии, которые я хотела, но почему-то плачется. От злости, от обиды, от умиления, от счастья и от какой-то неправильности происходящего.

Правда и улыбаюсь сквозь слёзы, перечитывая «стекляльный», как обозвал экскурсию на «Стеклянный мост» наш китайский отельный гид.

— Лана, что стряслось? — так и застаёт меня с квитанциями в руках и слезами на глазах Елизавета Марковна. — Ланочка, что случилось? Поссорились?

«Теперь всё, что происходит в моей жизни должно быть связано с рыжебородым?» — возмущаюсь я про себя, вытирая глаза.

— Почему поссорились?

— Потому что Артём стоял на улице курил, — садится она рядом со мной на кровать. — Расстроенный. Я побоялась даже подойди, бочком, бочком, пока он там по телефону говорил. А потом смотрю, поймал такси и вроде куда-то поехал.

— Ну, поехал и скатертью дорожка, — вкладываю я квитанции обратно в конверт. — Что мне теперь бегать за ним?

— Так он не уехал. Я пока себе в лавчонке неподалёку кофточку прикупила. Смотри какая! — недолго думая, демонстрирует она мне уже приодетую на себя трикотажную тряпочку с орнаментом и на пуговицах. — Прихожу, а он тут стоит, напротив двери стену подпирает. Но заходить не стал. Буркнул что-то нечленораздельное в ответ и пошёл. Да что у вас случилось-то?

— Не поверите, Елизавета Марковна, он приревновал меня к Корякину, — ёкает у меня в груди, что всё это время он стоял здесь, прямо за дверью.

— К Николаю? — зажимает она рот рукой. — А я, старая дура, сама же его к тебе отправила. И Артём пришёл как раз в этот момент?

— Ну-у-у, почти.

— Вот дурак! — всплёскивает она руками, а потом лезет в карман за телефоном. — Дай-ка я ему сейчас позвоню, — подслеповато щурится она в экран.

— Елизавета Марковна, не вздумайте! — чуть не забираю я у неё телефон. — Ещё не хватало вы будете перед ним отчитываться. Я не стала. А вы будете объяснять.

— Я объяснять ничего и не буду, — подмигивает она и прикладывает телефон к уху. — Я о своём спрошу.

«А он, конечно, идиот и ничего не поймёт», — качаю я головой.

Она заставляет меня замолчать, подняв руку. Но я даже со своего места это слышу: «Телефон абонента вне зоны доступа или отключён».

— Отключился, зараза, — снова подслеповато присмотревшись, тыкает она в экран, чтобы прервать звонок. — Разговаривать не хочет. О, как дуется!

— Да пусть дуется сколько хочет. Разговаривать он не хочет, посмотрите на него, — встаю я.

И бесцельно слоняюсь по комнате, не находя себе места.

Даже выхожу на балкон. Но ни весёлая музыка с побережья, ни солёный морской воздух, ни опустившийся на бухту нарядный вечер — ничто не радует.

Не сидится, не лежится, всё об одном думается.

— Сейчас вернусь, — засовываю я в карман конверт и подхватываю огромный букет вместе с вазой.

Обещала себе, что ни за что не поднимусь к нему, но плевать. Хочет он, не хочет, а поговорить придётся.