Он не должен был стать особенным. Ему было около пятидесяти, с брюшком, зачёсанными волосами и смехом, похожим на лай тюленя. С ним должно было быть легко. Ещё одно имя в списке, ещё одно тело, смерть которого сойдёт за естественную.

Но у Дмитрия была дочь. Восемнадцать лет, учится на врача в Санкт-Петербурге. Он постоянно о ней говорил, показывал её фото на телефоне, пока мы пили шампанское в его гостиничном номере.

«Она хочет стать хирургом», — сказал он, и его взгляд смягчился. «Представляешь? Моя маленькая девочка будет спасать жизни».

Я должна была поцеловать его тогда, пока он был отвлечён, пока его бдительность ослабла. Так поступил бы хороший оперативник.

Вместо этого я замешкалась.

И из-за этого всё полетело к чертям.

Дмитрий заметил, что что-то не так. Возможно, изменилось выражение моего лица, возможно, я напряглась, до сих пор не знаю, что меня выдало. Но в одно мгновение он перестал быть мишенью. Он снова стал офицером ФСБ, обученным распознавать угрозу, и смотрел на меня так, словно наконец разглядел по-настоящему.

Следующие несколько минут до сих пор словно в тумане. Он рванулся к оружию. Я — к двери. Схватка продолжилась в коридоре, потом на лестничной клетке, потом выплеснулась на улицу. К тому моменту, как я добралась до точки эвакуации, у меня были два треснувших рёбра, сотрясение мозга и целый шлейф свидетелей, способных подтвердить, что я выбегала из отеля, где офицер ФСБ во всё горло кричал о покушении.

Русские не смогли доказать нашу причастность. Я сбросила светлый парик, изменила внешность — след остыл. Но они знали. Манку пришлось ликвидировать активы, на выстраивание которых ушли годы, лишь бы вывезти меня из страны, не спровоцировав международного инцидента.

Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

— Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» — наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), — я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее — наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

— Доброе утро, милая! — окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч — наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза — лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена7, — и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

— Доброе утро, Табби, — говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. — Есть новости от…?