Любопытно, что в Англии, как я помнил, врач — это одно, а хирург — другое, и стоят они не рядом. Тот, кто лечит микстурами, зовётся доктором, а тот, кто берёт нож, обходится обыкновенным «мистером». Потому что здешние хирурги вышли из цирюльников и вышли не так давно.

Смешно. У них человек с ножом до сих пор не совсем доктор.

А в моём веке это слово стояло у меня в дипломе, и никто не думал, что оно ниже прочих.

Я поднялся на три ступени и постучал.

Тихо.

Стукнул ещё, погромче.

Пауза вышла долгая. Я стоял на трёх ступенях и слушал, как где-то хлопает ставня, как далеко у гавани стучат молотки и как капает под водосточной трубой.

Потом за дверью послышались шаги, и дверь открылась.

Передо мной стояла девушка.

Молодая, лет двадцати трёх, не больше. Тёмное платье, поверх — передник, рукава закатаны выше локтя, а в руках свёрнутый бинт.

Первое, что я разглядел, — руки, потому что я всегда гляжу на руки.

Ногти острижены коротко, под самое мясо. Кожа на кистях красная от щёлока и частого мытья, сухая и ровная, а не пятнами. Такие руки я видел у прачек и у операционных сестёр. На тыле левой кисти старый рубец, на пальцах три или четыре заживших пореза.

Барышней она не была. И служанкой тоже, потому что служанка так не стоит и так не смотрит.

Она глядела на меня спокойно и оценивающе, как глядит человек, которому по десять раз на дню приходится открывать дверь незнакомым и решать, что с ними делать.

Не оробела. Не улыбнулась из вежливости. Просто ждала.

И сказала что-то по-английски, коротко и деловито.

Я разобрал половину и понял, что она спрашивает, кого мне надо.

И вот тут началось моё мучение.

Английский я в прошлой жизни знал. Читал на нём статьи и руководства и прочёл их не одну сотню. А говорить на нём не говорил ни разу, потому что было не с кем и незачем. У прежнего же Вершинина английского не было вовсе: у него была латынь, кое-как выученная в госпитале, и немного немецкого.

И вот теперь мне надо было открыть рот.

— I… — сказал я и остановился.

Слово встало поперёк горла. Я знал, что хочу сказать, видел эту фразу целиком, мог бы её написать. А язык не шёл, губы не складывались, и звук выходил не тот.

Она ждала.

— I am… — Я запнулся снова и махнул рукой. — Medicus. Navis Rossica.

Латынь пошла легче.

Она чуть склонила голову набок и стала слушать внимательнее.

— Habeo litteras, — сказал я и полез за пазуху. — Ad chirurgum. Письмо. От медиков.

Слова у меня выходили вперемешку, и я это слышал сам; от этого злился, а от злости выходило ещё сквернее.

Пятьдесят лет я умел говорить. Мог объяснить родственнику, что человек умрёт, и объяснить так, чтобы тот после не сломался. Умел уговорить, отказать, поставить на место и успокоить — и всё это словами.

А тут я стоял на трёх ступенях перед молодой девушкой и мычал. Бывает же такое! Аж самому смешно.

Она смотрела на меня, и в её взгляде появилось что-то новое.

Не насмешка. Что-то другое.

А потом она заговорила по-русски.

— Вы русский лекарь?

Сказано это было чисто. С акцентом, но чисто: слова стояли на своих местах, ударения — там, где надо.

Я глядел на её закатанные до локтя рукава, на свёрнутый бинт в руке, на короткие ногти. Глядел на медную табличку у неё за плечом, где стояло слово «Surgeon».

Ничего не понимаю.

Кто она этому хирургу? Дочь? Помощница? Сиделка?

Или, чёрт возьми, она и есть тот самый хирург, к которому меня послали?

Глава 2

Такого быть не может, я знал это твёрдо. В этом веке женщин к медицине не подпускают на пушечный выстрел, и до первой женщины с дипломом врача тут лет тридцать.

Тогда кто эта женщина и откуда она знает русский?

— Да, я русский лекарь, — ответил я по-русски.

Она отступила в сторону, приглашая меня войти в дом. Внутри было тихо. Узкая прихожая. Пол выскоблен до белизны, по углам подсыпан песок; на вешалке один плащ, у стены зонт и пара галош.

И больше ничего. Ни картинки, ни коврика, ни сундука.

Справа была комната, и она заинтересовала меня куда больше. Посреди неё стоял стол, крытый тёмным сукном, и на сукне лежала сталь.

Рядами, но не так, как раскладывают товар. Я это увидел сразу, потому что сам раскладывал так тысячу раз. Инструмент лежал по ходу работы: сперва то, чем режут, потом то, чем разводят, потом то, чем шьют. И справа, под рукой, а не для красоты.

Часть была в масле. Часть прикрыта ветошью.

По стенам шли полки. На них стояли анатомические атласы с потёртыми корешками. Подшивки. Стеклянные банки с растворами, глиняные горшочки с мазями, свёртки корпии и бинты, скатанные ровно и туго, как патроны.

У окна, на отдельном столике, я разглядел таз, кувшин и кусок щёлочного мыла.