— Но ты шёл за Вакой, как послушный щенок, разве не так? — спросил я и встретил искажённую злобой гримасу. — Принял шкуру, отказался от медведя. Я не прав?

Он молчал.

— Я не прав? — спросил я уже у другого.

Этот был шире в плечах, на вид ему было около тридцати, а звали его Дир. Он-то и был тем, кто рассказал мне о произошедшем в стане Ваки предательстве. Он вообще довольно охотно шёл на контакт, но лишнего не говорил, пока его не спросят. Явно был умнее товарища, который только рычал и дёргался.

— Прав. Мы шли за Варм-Ором. И приняли шкуру, — ответил он, глядя мне в глаза.

Я вновь переместил взгляд ко второму. Этот супился, ноздри так и раздувались от возмущения. Похоже, он ещё цеплялся за какие-то клочки ничем не оправданной гордости.

— И ты предал того, за кем шёл. Предал своего вождя. Одного и второго, — медленно проговорил я ему в лицо. — Я не прав?

Он весь аж покраснел, начал задыхаться. Я увидел тот самый миг, когда его нервы окончательно сдали.

— Щенок…! — только и успел выкрикнуть он.

— Фас! — бросил я.

Ветер сорвался с места. Челюсти распахнулись и в следующий миг сомкнулись на шее охотника. Волк рванул головой, вырывая кусок горла, и тут же метнулся вбок, намереваясь впиться с другой стороны.

— Ха-ар! Ха… — Ни слова — лишь воздух с хрипом вырвался из горла охотника, и он рухнул на спину, заливая шкуры кровью.

— Ветер! Место! — рявкнул я.

Волк глянул на меня бешеными глазами, оскалил окровавленную морду, но подчинился. Он отошёл ко входу, возбуждённо дыша и всё ещё жадно глядя на мертвеца.

— Я не собираюсь, как Вака, заставлять вас отказаться от своей шкуры, какой бы она ни была, — говорил я, вставая и глядя на всех пленников. — И я готов принять каждого у костра, если он не желает зла Великой Иве. Но вы вольны отказаться.

— Если мы откажемся, ты убьёшь нас? — спросил Дир.

— Да, убью, — ответил я, глядя охотнику в глаза. — Каждый из вас шёл сюда, чтобы погубить мою стаю. Вы убивали других, забирали женщин и еду, пели во славу нового вождя. Наслаждались силой, что досталась вам и не была дана другим. И я не дам вам выбирать больше, чем могли выбирать те, кто стоял перед вами, плача и моля о жизни.

— Справедливо, — выдохнул медведь.

— Это не всё, — качнул я головой. — Место у костра не означает, что оно будет таким же, как у других. Я показал на мужчину с вырванным горлом. — У вас не будет голоса в стае, вам не будет дано оружие, вы будете делать то, что скажет «лист» Ивы. Вы же — «безголосые». И будете ими до тех пор, пока не докажете, что равны другим.

С этими словами я вышел из шалаша, а вслед за мной поспешил Шинта. Он остановил меня, коснувшись плеча, и я обернулся.

— Зачем ты убил его?

— Пусть понимают, что я могу это сделать.

— Думаешь, они не понимали? — спросил Шинта. — Он был связан, трясся от страха.

— Его убил не я, — ответил я, обернувшись к шалашу. — Его убил волк.

— Тогда тебе стоило убить всех. Стае не понравится, что ты одним даёшь место у костра, а другим разрываешь горло. Такое должна решать вся стая.

— Нет. Теперь я сам решаю, что лучше для стаи, — ответил я, и он поспешно убрал руку. — Вытащи труп и брось к остальным. Вечером разожжём дерево. Отправим их к кострам предков.

«И пусть вместе с ними уйдут остатки того, кто повинен в их смерти», — подумал я, глядя на ледяной щит, разрезающий горизонт.

— Так же поступал Вака, — не сдержался Шинта.

— Совсем не так же, — выдохнул я.

Послышалось шуршание шкуры. Шинта зашёл обратно в шалаш.

— Фу-у-у… — выдохнул я в ладони, глядя на колоссальный ледяной щит.

— У-ф, — позвал меня Ветер тыкаясь в ногу мордой в крови.

— Надо тебя умыть. Обязательно.

Солнце отражалось в ледяном щите, и от этого горы казались почти близкими — словно до них и впрямь можно было дотянуться рукой. Ветра не было. Снег лежал пышным ковром. Безоблачное небо растянулось над стоянкой безбрежным холодным океаном. День был удивительно ясным и спокойным. Таких давненько не было.

Особенно, если не слушать стоны боли, и всхлипы скорби.

Но от них было не уйти, даже закрывая уши — я всё слышал их.