— Именем первого Горма — Белого Волка! Заскули ещё хоть раз… и я лично отправлю тебя на Ту сторону! — Он оттолкнул меня. — Иди прочь, Ив! Не притворяйся Гормом, а будь им наконец! Собирай костры, почти мёртвых жарким пламенем и охрой! И помогай живым! Когда ты принял имя Тан-Ор-Ах, ты лишился права на слабость! Отказался от скорби и страха! И принял всю кровь, что прольётся за тебя!

Каждое слово Белка, будто плеть, оставляло жгучий след и разливалось внутри пульсирующей болью. Сердце колотилось о рёбра, глотку заполнил шершавый ком. Я весь дрожал, волосы встали дыбом. Я смотрел на него и понимал, что он куда достойнее меня. Все мои знания, все возможности разбивались о личную нерешительность и вшивую гуманность, вбитую мне цивилизацией.

Сколько раз я говорил себе, что не имею права на слабость? Сколько раз из-за моих чувств стая оказывалась в опасности? Сколько ещё я буду ныть и жаловаться?

— Ты и впрямь куда больше подходишь, чтобы вести стаю… — прошептал я. — Но её веду я. Я поднял голову, вгляделся ему в глаза. — И буду вести до тех пор, пока за мной идут. В следующий раз исполни сказанное, и мы сразимся как положено. Ты и я — за стаю. Один на один.

— Обязательно, — ответил Белк. — Иди.

— Спасибо тебе, медведь, — сказал я, уже повернувшись к выходу из шалаша.

Выйдя наружу, на свежий морозный воздух, я вдохнул полной грудью, и в носу тут же закололо от холода. Нет никакого толка от стыда и скорби. Нет у меня и права страдать от собственных ошибок. Мне остаётся лишь принять их, сделать выводы и помочь тем, кто нуждается в помощи. Неизвестно, что ждёт меня впереди, но я знаю точно, что легко не будет.

Стае нужен сильный вождь. Но… я не собирался отдавать её ни Белку, ни Ранду, ни кому-либо ещё. Я только и делал, что готовился к смерти, будто сдался ещё давно, ещё тогда, когда впервые взглянул на низко висящие серые облака, пустынную мамонтовую степь и ледяной щит, покрывающий горы. Старик в теле раненого первобытного юнца… Смех, да и только.

«И я всё ещё жив, хотя должен был умереть ещё тогда… — подумал я. — Не подставь он мне плечо, всё кончилось бы, даже не начавшись. И каждый раз он снова подставляет плечо, раз за разом помогает мне двигаться дальше».

— Этот раз — последний. Дальше я должен идти сам, — прошептал я совсем тихо: Белк никак не смог бы меня услышать. — Ветер, за мной.

Волк, до того лежавший у входа, тут же поднялся и побежал рядом со мной.

Шагая через опустевшую стоянку в сторону большого шалаша, где содержались пленные, я думал о том, что, несмотря на методы Ваки, не могу позволить себе отрицать факт: он собрал огромную общину за считаные месяцы. За тот же срок моя не набрала и трёх десятков. Это был неоспоримый факт.

«Да, он нападал, убивал, порабощал. Это, несомненно, жестоко и в итоге оказалось пагубным для него самого. Как только его авторитет немного пошатнулся, от него отвернулись». Я уже успел поговорить с несколькими пленными.

Оказалось, что его пытались убить собственные охотники. Им это не удалось, но процесс внутри уже был запущен. Эта безрассудная атака, скорее всего, стала последним шансом защитить самого себя. Запасов еды было мало, чем дольше затягивалась битва, тем больше рос страх среди охотников. Поведи он их обратно, они бы прирезали его по пути. Он был не только их главным страхом, но и главным врагом. В этом и заключалась огромная слабость насильственного покорения и интеграции поверженных племён.

Ассирийская империя перестала существовать после череды восстаний и войн, а Вавилон стал ядром Нововавилонского царства. Испанская монархия понесла колоссальный политический, военный и финансовый ущерб из-за, на первый взгляд, жалкой Нидерландской революции. Американские колонии уничтожили британскую власть над собой и создали независимое государство. Сербы, греки, болгары против Османской империи…

Почти у всех таких империй был один и тот же набор ошибок. Чрезмерное выжимание ресурсов, уничтожение и унижение местной элиты, попытка слишком быстро переделать покорённых под себя, чрезмерная жестокость как основной инструмент управления, неспособность отличить опасных противников от потенциальных союзников, отсутствие ясного преемника, раздача оружия тем, кого потом собираются держать в подчинении, и, естественно, вера в собственную непобедимость. И как только создаются условия, в которых покорённые начинают считать: «Подчиняться больше невыгодно, страх уже не так силён, а победить возможно», — процесс становится едва ли обратимым.

«Но… используй он более мягкие методы, как с теми же медведями, когда подчинение произошло через справедливую дуэль, осознанную выгоду и будущие перспективы, — отношение было бы совсем иным», — понимал я.