Я посмотрел ему в глаза, надеясь найти там безумие. Было бы проще, если бы он оказался сумасшедшим. С психами можно работать, потому что они непредсказуемы и легко отвлекаются. Но в глазах Корсакова безумия не было. Только холодная и спокойная решимость человека, который точно знает, чего хочет.

Такие не отступают. Такие прут до конца, пока не получат своё или пока их не остановят.

— Серьёзное обвинение, — сказал я. — Доказательства есть?

Он зарычал.

Не фигурально. Не «в голосе появились угрожающие нотки». А буквально зарычал низким утробным звук, который не должен вылезать из человеческой глотки. У меня волосы на загривке встали дыбом, и я машинально отступил на полшага, прежде чем успел себя остановить.

Замечательно. День становится всё лучше и лучше.

Краем глаза я заметил, как переглянулись всадники за его спиной. Некоторые явно видели такое не впервые, но всё равно напряглись. Другие смотрели на командира с плохо скрытым беспокойством, и мне это беспокойство было очень понятно.

— Доказательства? — Корсаков сплюнул на землю. — Да срать я хотел на доказательства. Я знаю, что она сделала. Она убила Алексея, и сегодня за это ответит.

— Если вы так уверены, обратитесь в суд. Пусть судья разбирается.

Он рассмеялся. Коротко и зло, без намёка на веселье.

— Суд? Какой, на хрен, суд? На этих землях я и есть суд, мальчик. Я тут закон. Я решаю, кто виновен и кто нет. И я решил, — он ткнул пальцем в сторону дома, — что эта тварь виновна. Так что-либо отходишь в сторону, либо…

Он не договорил, но и не надо было. Продолжение и так было понятно каждому из присутствующих.

— Я представитель дома Морнов, — сказал я, выпрямляясь. — Если вы тронете меня или тех, кто находится под моей защитой, последствия для вас будут очень… неприятными.

Пауза.

А потом Корсаков улыбнулся. Широко и почти радостно, будто я сморозил что-то невероятно смешное.

— Морнов, говоришь? — он сделал ещё шаг, и теперь между нами оставалось меньше метра. — Я же про тебя слышал, мальчишка. Про твою церемонию. Про то, как наследник великого рода получил дар лавочника и опозорился на всю Империю.

Он наклонился ближе, и голос стал тише, почти доверительным. Будто он делился со мной страшной тайной.

— Последние дни только об этом и болтают. Как великий Морн оказался пустышкой. Как его невеста сбежала прямо у алтаря. Как папочка отправил позор семейства куда подальше, чтобы поскорее забыть недоразумение, считавшееся наследником.

Каждое слово било под дых. Не потому что он врал, а потому что говорил чистую правду. Правда всегда бьёт больнее.

— Как думаешь, — Корсаков почти шептал, — если я тебя здесь прикончу, кто-то расстроится? Папаша? Который сам тебя сослал куда подальше от столицы? Да он свечку в церкви поставит за моё здоровье. За решение семейной проблемы.

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз.

— А может ещё и доплатит сверху. Как думаешь?

Руки сами сжались в кулаки. Я прекрасно понимал, что он провоцирует. Понимал, что нельзя вестись. И всё равно еле сдерживался, чтобы не врезать по этой ухмыляющейся роже.

Хотя, если честно, насчёт отца он, скорее всего, не ошибался. Родион Морн действительно мог поставить свечку. Может, даже две.

Ладно, Артём. Успокойся. Думай.

Тридцать человек против нас. Штурм займёт минут десять, от силы пятнадцать. Марек положит пятерых или семерых, прежде чем его завалят числом. Я, может, ещё двух-трёх, если сильно повезёт. Остальные перережут слуг, выволокут Елену, и дело с концом. Корсаков получит всё, что хотел, а я получу могилу в чистом поле.

Но и отступить я уже не мог.

Этот ублюдок не просто угрожал. Он оскорбил меня публично, при тридцати свидетелях и имперском регистраторе с бумагами. Назвал щенком, позором рода, пустышкой. Через неделю об этом будет знать вся округа, через месяц дойдёт до столицы. «Слышали про младшего Морна? Его какой-то провинциальный барон в грязь втоптал, а он хвост поджал и сбежал».

Репутация рода — единственное, что у меня осталось. Даже опальный, даже сосланный, я всё ещё был Морном. А Морны не бегут. Не отступают. Не глотают оскорбления.

Если я сейчас уйду, то перестану быть Морном и стану просто никем.

Паршивый расклад. Драться — смерть. Отступить — хуже смерти.

Если только не изменить правила игры.

— Дуэль, — сказал я.

Слово повисло в воздухе.

Двор мгновенно затих, будто кто-то выключил звук. Всадники перестали переговариваться, лошади замерли, даже ветер притих. Корсаков застыл с приоткрытым ртом, и я с мрачным удовлетворением отметил, что впервые за весь разговор сумел его удивить.

Регистратор поднял голову от своих бумаг и уставился на меня. В его глазах читался неподдельный интерес человека, который ожидал скучную резню, а получил бесплатное представление.

— Что ты сейчас сказал? — медленно переспросил Корсаков.