— Думаю, моя юная версия нашла бы тебя весьма симпатичным в тринадцать лет, — задумчиво произнесла она.

Пальцы Кадры опустились от суровой линии губ. Он моргнул, когда она подошла к нему и опустилась на колени, прижившись щекой к бархатистой ткани у него на коленях.

Задрав голову, она грустно улыбнулась:

— Ты был едва ли ребенком, Кадра. Умным ребенком, вне всяких сомнений, но ребенком, которого заставили принимать взрослые решения.

Он тяжело выдохнул. Мозолистая ладонь легла ей на волосы, погладив их с захватывающей дух нежностью и странной окончательностью, прежде чем отпустить. Так, будто его следующие слова могли безвозвратно все изменить. Страх вплелся в ее ребра, когда его губы приоткрылись.

— Одиннадцать лет назад я создал «белый сон».

Правда.

Ее рот открылся. Закрылся. Она подняла голову, и нити, из которых состояли последние восемь месяцев, распустились, сплетаясь в совершенно иной гобелен. Его знание ингредиентов. Его странное напряжение во время рейдов по притонам «белого сна». Монеты, которые он выделял целителям, лечившим зависимость.

Дерево скрипнуло с обеих сторон от нее, когда он сжал подлокотники кресла.

— Клевисину нужен был новый товар. — Всякое выражение исчезло из его глаз. — Я высушил яд жуков в порошок и сконцентрировал его.

— Ты тоже его распространял? — Ее язык казался тяжелым, словно корабельный якорь.

Он пожал плечами с мрачной элегантностью:

— Бессмысленное различие. Стал бы, если бы побег сорвался.

— «Белый сон» спас столько же жизней, сколько и разрушил. Оружейника нельзя винить в том, как воины используют его мечи.

Это выбило из него воздух. Она заметила, как ослабла его хватка на подлокотниках.

Она положила подбородок ему на колено. Он, казалось, даже не заметил.

— Что-нибудь еще?

— Я начал убивать в девять. Клевисину нравились его игры, и я проявил к ним талант. Мало кто из моих жертв заслуживал этого.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Но ты скажешь мне, почему ты доверял мне настолько, что пытался короновать меня в Тетрархи в прошлом году, но умолчал об этом?

Его лицо было совершенно отстраненным:

— Ты бы ушла. — Он произнес это так, будто считал это единственно правильным исходом.

Сердце сжалось.

— Никогда, — ответила она на его убеждение. — Я знаю, на что люди идут ради выживания, пусть мне и посчастливилось избежать худшего. Ты бы не выбрался из того поместья, если бы тебе нравилось то, что там происходило. — Она закрыла глаза с дрожащим вздохом. — Ты сомневаешься в моем суждении?

— Нет.

— Тогда доверься мне, когда я говорю это. — Откинувшись назад на коленях, когда он потянулся к ней, она произнесла это резко, жадно и с той верой, что всегда питала к нему: — Я люблю тебя, Кадра.

Уловив ошеломленный трепет пустоты в его взгляде, она встала и наклонилась над его креслом.

— Я полюбила бы тебя и тогда, если бы знала тебя.

Порыв воздуха вырвался из его груди. Неверие. Облегчение.

Протянув руку между ними, она развязала узел на его халате, позволяя собственному соскользнуть с одного плеча.

— И я буду любить тебя, даже если ты боишься взвалить на меня свои тяготы.

Она позволила своему халату распахнуться и упасть на пол, обнажаясь перед ним. Тоска и голод зазвучали в ее крови, отражаясь в жадном румянце, охватившем его скулы. Он стал еще глубже, когда она опустилась на колени между его мускулистыми бедрами.

— А теперь назови меня своей.

Губы приоткрылись, зрачки расширились — перед ней сидел сломленный, полностью покоренный мужчина. Черные как смоль глаза ласкали ее, покрывая кожу мурашками. Она подалась на дюйм вперед, обхватив рукой тугой ствол его члена, и дыхание замерло на пике чистейшего предвкушения. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

— Моя. — Его голос звучал низко и отчетливо, просачиваясь в ее кровоток. Любовь и голод, вино и молнии.

Горло сжалось.

— Больше не останавливайся. — Она взяла его в рот, наслаждаясь его грудным стоном и тем, как его бедра подались навстречу, стремясь сократить расстояние. Его пальцы почти отчаянно запутались в ее волосах, притягивая всё ближе и глубже. Она вцепилась в его бедра, жадно принимая его глубже под музыку его грубых звуков наслаждения.

Он скользил внутрь и выходил обратно, бормоча хриплые слова нежности и позволяя ей ласкать его языком. Она горела от жажды, зачарованная его глазами, широким разворотом покрытой легким пушком груди и глубоким тембром его голоса. Могущественный, как божество. Она поклонялась ему у его ног, втягивая щеки и смакуя его греховную похвалу.

— Черт, моя красавица. Возьми еще немного, — приказал он, а его челюсти окаменели.