Я склонил голову, прочищая горло.

— За этим я здесь. Мы хотим выстроить больше связей.

Верховный жрец с готовностью кивнул, прежде чем его взгляд снова неуверенно скользнул к Сину.

— А это…? — Он бросил взгляд на Сина. — Ваш… помощник? — Он казался немного слишком обнадеженным.

— Он из стаи, — сказал я.

— Ах. — Взгляд Люка заметался между нами, челюсти сжались. — Что ж, — сказал он напряженным голосом. — Мы слышали, что в этих… прогрессивных городах все делают немного иначе. — Он неловко рассмеялся. — Но, э-э…

— Связь с вашим омегой — Синклером — официальная? — спросил Верховный жрец Андерсон, махнув рукой в сторону сына и не глядя на Сина.

— Я следую строгим правилам, когда дело касается омег, — спокойно сказал я. — Я бы не хотел отклоняться от Божьего руководства. — Вчера вечером я посмотрел несколько проповедей. В этом не было особой необходимости — мы могли бы прямо сейчас достать оружие и вытащить этих двоих, — но я хотел послушать, что они скажут.

Как и Син.

Я хотел знать, что за монстры могли причинить боль такой омеге, как Кресцент. Женщине, которая изменила себя, чтобы быть тем, чего они хотели, — только для того, чтобы быть изнасилованной и выброшенной.

И это… было почему-то хуже, чем я ожидал.

— Именно поэтому я хотел встретиться лично, — продолжил я. — Я слышал некоторые… тревожные слухи о том, почему стая для Люка, — я на мгновение взглянул на него, — распалась.

Люк побледнел.

Для них это было напряженное время. Я знал, что Верховный жрец искал стаю для своего сына, но Восходящие сейчас переживали трудные времена — благодаря нашим усилиям.

Сам монастырь, к сожалению, был охраняемым местом культа со слишком большим количеством связей, чтобы его можно было уничтожить. Но стая Кингсман была могущественной, и они использовали свое влияние, чтобы добиться полного расследования.

Поскольку за ними теперь наблюдало правительство, мы верили, что любые нечестные игры или явные злоупотребления властью будут пресекаться на какое-то время, хотя мы намеревались следить за ними. Но все уже не было так, как раньше, когда коррупция процветала в открытую, а омег предлагали стаям, как скот на продажу.

Теперь, когда с этим было покончено, оставалось несколько последних незаконченных дел, с которыми наша стая хотела разобраться лично.

— Позвольте мне развеять любые слухи о моем сыне. В конце концов, праздные разговоры ведут к греху, так что я сомневаюсь, что в том, что вы слышали, есть хоть доля правды.

— Мне сказали, что его застали с омегой без связи или благословения? — спросил я, переводя взгляд с Верховного жреца на Люка.

Лицо Люка покраснело.

— Я был… Это была… ошибка. Меня заманили в ловушку.

— Заманили в ловушку?

— Проделки дьявола, — добавил Верховный жрец. — У нас есть строгие правила, когда дело доходит до омег в Монастыре, но они плохо себя вели. Я думаю, что зло начало распространяться. Моего сына обманули.

Я слышал правду — я спросил Кресцент. Она пересказывала это осторожно, словно каждое слово могло ее укусить, не встречаясь со мной взглядом, пока ее пальцы нервно перебирали ключи.

От этого воспоминания у меня сжалась грудь. Она закрыла связь так, как никогда раньше. Она всегда была открытой и честной, ее чувства были на виду, поэтому меня сломило то, что она не чувствовала, что может впустить меня в эту боль.

Это была больше, чем просто боль.

Это был стыд, который мы все пытались вытащить из нее, по одной упрямой ниточке за раз.

Син сидел рядом со мной, напряженный как струна.

Он тоже был там, его глаза следили за каждым движением пальцев Кресцент по этому ключу, он крепко обнимал ее, словно хотел выдавить из нее эту боль.

— Обманули? — Слово сорвалось с моих губ жестко, но я заставил себя его произнести.

Я хотел услышать это от них.

Мне нужно было услышать это от них, прежде чем я сломаю их. Прежде чем я позабочусь о том, чтобы ни один омега больше никогда не стал их жертвой.

Были и другие виновные, например, мать Люка, но это была мизогинная культура, и затащить ее в одну комнату с нами было трудно. Впрочем, это было не страшно. Верховный жрец был вожаком стаи из трех альф, и его смерть полностью разрушит связи стаи. Изучив традиции того, как Восходящие обращались с овдовевшими омегами, мы решили, что нет необходимости настаивать на наказании.

Люк заерзал на стуле, глядя на меня.

Я заметил, что ни один из них не хотел задерживать взгляд на Сине. То ли потому, что они считали его мужчиной-омегой — титул, который, казалось, доставлял им дискомфорт, — то ли, возможно, дело было в цвете его глаз.

— Я пожертвовал своим временем ради Монастыря, — сказал Люк. — Девушки там — сломленные грешницы с золотыми глазами. Если они хотят пойти на службу, им нужно сопровождение. Мне всегда казалось печальным, что из-за своего проклятия они пропустят слово божье.