«Я — Сирота, — сказала левая голова, с волосами, как пух чертополоха, и голосом, похожим на мелодию кастрата, - потомок Фелсенбурга».

«Мы — Сирота», — сказал мрачный голос, и двойник в унисон повторил его слова.

«Мы — Сирота, — повторили они, - последний из рода Колумбии».

«Последний из машин».

«— но не машина».

«Последний из Американцев».

ГЛАВА 17 СВЯЗАННЫЙ ПРОТЕЙ

Неподвижные звезды смотрели на меня сквозь узкие окна трамвая, и поэтому я держался в тени в задней части обитого кожей салона, как будто те несколько футов, которые отделяли меня от внешнего корпуса, могли защитить от глаз, вглядывающихся в ночь. Геометрия «Демиурга», сообщил Сирота, была спроектирована так, чтобы сбить с толку зрение Наблюдателей, своего рода камуфляж, похожий на то, как можно изменить контуры любого судна, чтобы свести к минимуму его видимость на радаре. Но все же, находясь так близко к поверхности — в трамвае, осторожно ползущем вдоль обшивки могучего судна — было трудно избавиться от чувства обнаженности, незащищенности, уязвимости.

Страх темноты. Первый и самый древний страх каждого человека.

Но ребенок боится темноты из-за ее таинственности, из-за монстров, которых его разум вызывает в воображении.

Монстры, которых я боялся, были реальны.

Трамвай остановился, и двери шлюза открылись, втянувшись в потолок, в то время как железная решетка откатилась в стороны. Камера, в которой я заключил единственного пленника «Демиурга», находилась в одном конце тюремного корпуса, представляющего собой собрание помещений и каморок, куда можно было добраться только с помощью этого трамвая.

Охранники встали, увидев меня, поспешно бросив терминалы и другие развлечения.

«Милорд!» — произнес декурион. «Нас не предупреждали о вашем прибытии».

«Я не предупреждал, солдат», — ответил я. «Можете расслабиться».

Мужчина не расслабился.

«Как поживает пленник?» — спросил я.

«Без изменений, Ваша Светлость», — ответил он, невольно пошутив.

«Честно говоря, сэр, кажется, что мы охраняем мертвеца», — подал голос триастр. «Не уверен, что он знает, что мы здесь».

«Я хочу его увидеть», — сказал я.

«Как пожелаете, сир», — ответил триастр.

«Сейчас же!»

Человек достал кристаллический ключ, который дал им Сирота, и поднес его к считывателю.

Где-то в стенах вокруг нас начали вращаться тяжелые механизмы, и двери открылись, раздвигаясь в стороны, словно занавеси. Тюрьма на борту «Демиурга» была спроектирована для содержания гораздо большего, чем простые смертные. Каждая камера была клеткой Фарадея, предназначенной для удержания не только тел, но и умов Возвышенных и меньших химер, населявших тьму между звездами.

Я не знал, почему вернулся. Возможно, это было одиночество. Последние несколько дней были наполнены бурными разговорами, смесью эмоций, когда меня заставляли снова и снова переживать битву при Воргоссосе. Боль от потери Лориана, от того, что я чуть не потерял Кассандру... Ужасы «Альбедо» и «Артемизиона», битва в трюме, бомба.

«Простите, капитан», — сказал я, когда за мной закрылись двери. «Я не должен был оставлять вас одного так надолго».

«Я не одинок, милостивый господин», — сказал Здесь Скороизменится. Его корпус стоял на полу передо мной, подключенный к оборудованию жизнеобеспечения, стеклянные провода и пластиковые трубки были скручены в пучки и лежали на полу. «Я не страдаю здесь. Моя работа продолжается. Просто я получаю удовольствие от наших коротких бесед».

В этой камере не было ни стула, ни кровати, ни мебели. Только пустые черные стены. Металл. Камень. Свет, освещавший это место, был бледно-белым, встроенным в сводчатый потолок над головой.

Мои техники удалили ноги капитана — четыре собачьих отростка из чего-то, похожего на почерневшую сталь. Таким образом, капитан покоился на своем основании, восьмиугольной платформе не больше шахматного стола, на которой размещались сенсорный комплекс Возвышенного и мириады механических рук, позволявших капитану взаимодействовать с миром.

Сам капитан — его человеческая форма, если его можно было назвать человеком — был не более чем раздутым, уродливым младенцем, подвешенным в желтоватой жидкости, соединенным с корпусом тонкими проводами, чьи игольчатые имплантаты были глубоко вставлены в несросшийся череп существа.

«Какая работа?» — спросил я.

«Работа всей моей жизни». Голос Скороизменится был черен, как бездна на Дхаран-Туне. «Я сам».

«Понимаю», — кивнул я, и мне казалось, что я действительно понимаю. Нет двух Возвышенных, которые были бы похожи друг на друга. Каждый из них создавал свое тело в соответствии с собственной волей, уничтожая человека, которым был при рождении, чтобы стать кем-то совершенно другим.