Амелия спала крепким сном, когда я снял деревянный брус с двери хижины и повернул ручку. Бросив последний взгляд на ее ангельское лицо — безмятежное, без единой заботы в мире, — я выскользнул наружу.

Рассветный воздух еще колол холодом, но уже чувствовалось приближение удушливой влажности.

Мне не следовало соваться в этот городок у подножия холмов. Припасов у нас хватало. Первые сорок восемь часов после побега — всегда самые опасные. Именно сейчас люди Валентайна должны вовсю прочесывать Восточное побережье в поисках нас. Но я ничего не мог с собой поделать. Особенно после того, как полночи смотрел на спящую Амелию в перерывах между собственным коротким забытьем.

Мне не следовало целовать ее вчера. Нужно было держать свои блядские руки при себе. Нужно было и дальше держаться от нее подальше.

Но я не сумел.

Всю ночь я прокручивал в голове, каково это — чувствовать ее пальцы в своих волосах. Ритм ее дыхания. То, как лихорадочно и неумело она меня целовала.

Это было сумбурно.

Это было чисто.

Это было моим проклятием.

Мне хотелось раствориться в ней.

Прошло уже столько времени с тех пор, как я целовал кого-то просто ради самого поцелуя, а не ради прелюдии к быстрому перепихону в подворотне, где мы оба снимем напряжение и больше никогда не увидимся.

Только так я и умел жить. Отношения — не по моей части. Честно говоря, я вообще старался избегать секса, насколько возможно. Но иногда мне просто требовалось как-то сбросить пар, когда все доходило до ручки.

Но Амелия... Мы поцеловались только ради того, чтобы она почувствовала что-то новое — что-то хорошее, когда вокруг нас творился сущий ад, — и больше ни ради чего.

Откровенно говоря, я был последним человеком, которому стоило ее целовать. И все же я ни капли об этом не жалел.

Я провел всю ночь, дремля на диване и просыпаясь каждый раз, когда мысли о ней пробирались в мои сны.

Перед самым рассветом я решил, что мне нужно съездить в город еще разок.

Я вернусь быстро.

Ну, настолько быстро, насколько это возможно, когда приходится пробираться по бездорожью вниз с горы, а потом еще два часа пилить до ближайшего островка цивилизации.

Я завел грузовик, подождал, не выглянет ли Амелия из-за занавесок, и поехал вниз.

К тому времени как колеса съехали на нормальный асфальт, солнце уже пробивалось сквозь деревья резкими вспышками дневного света.

Перестроиться на бодрствование днем и сон ночью, как живет весь остальной мир, должно быть тяжелее. С другой стороны, я не умел спать при свете дня, даже когда сам был тем ночным чудовищем, которым пугают детей.

Я уже много лет плохо спал, но рядом с ней мне хотелось закрыть глаза и глубоко вздохнуть. Хотелось погрузиться в пучину мирного блаженства.

Но именно поэтому мне нельзя было этого делать.

Нельзя расслабляться. Нельзя терять бдительность.

Я не мог рисковать ее жизнью из-за того, что тоска по близости, которую я раз за разом подавлял в себе, вдруг подняла голову и заворожила меня этими гипнотическими глазами цвета соек, ясного неба и неподвижной глади воды.

Она не могла быть моей, но я мог сделать это для нее. Кое-какую мелочь. Чтобы ей стало хоть немного легче.

Убежище было безопасным именно потому, что находилось в одном из самых глухих уголков национального леса Мононгахила. Минус заключался в том, что до ближайшего города, где было хотя бы больше одного магазина, приходилось добираться целую вечность. Даже если срезать путь по проселкам, езда выходила долгой и нудной. И это при условии, что земля сухая. Если пройдет дождь, застрять можно было намертво.

Я пользовался светлым временем суток, высматривая на дороге любые признаки чужого присутствия.

Но вокруг никого не было.

Только олени.

Небольшое медвежье семейство.

И больше ничего.

Это должно было меня успокоить. Мы с Коулом подготовили это место на самый крайний случай. Предусмотрели каждую мелочь. Все меры безопасности. Но я не любил долго задерживаться на одном месте. От этого я становился дерганым и тревожным.

А потом я подумал о ней.

О том, как она морщит носик при одной мысли о дикой природе. О том, как ее босые ноги почти не издают звуков, когда она крадется по хижине, стараясь быть как можно незаметнее.

Я подумал о том, как устроился на том диване и как замедлился стук моего сердца, пока я наблюдал, как она ходит из угла в угол, пытаясь угадать мое имя.

И я назвал его ей, потому что повел себя как влюбленный идиот.

Вся моя подготовка полетела к чертям. Каждая легенда, которую я заготовил на случай расспросов, ведь я работал на Валентайна. Любая ложь, которую я мог бы ей скормить.

Я назвал ей свое имя, потому что хотел, чтобы она знала, кто я такой. Хоть раз в жизни мне захотелось выйти из тени. Захотелось стать солнцем.

Ослепительным. Очевидным. Дарующим жизнь.

Я хотел, чтобы Амелия видела меня.

Желать ее было безумием.