– Гуревич Семён Лазаревич, – заговорил я наконец канцелярским тоном, будто зачитывал сводку. – Тысяча девятьсот первого года рождения, Одесса. Образование – Одесское фармацевтическое училище, окончил в двадцать шестом. Работал провизором в аптеке номер шесть по улице Ришельевской…

– Простите, – перебил меня Гуревич.

Тихо, вежливо, но твёрдо. Как поправляют собеседника, допустившего невольную неточность.

– Слушаю, – с таким же умным, флегматичным выражением посмотрел ему в лицо, поверх папки, которую держал в руках.

Похоже, у нас сейчас полным ходом шла игра, кто кого переплюнет в вежливости.

– Аптека была не шестая, а четвёртая. Владельцем до национализации числился Аркадий Соломонович Штейн, он же меня и принял в двадцать восьмом. После двадцать девятого она стала государственной, но номер за помещением сохранили. Вы, пожалуйста, называйте правдивую информацию.

Он произнёс это с такой мягкой, извиняющейся интонацией, что впору было почувствовать себя конченым идиотом, поленившимся толком проверить документ.

На самом деле номер аптеки я назвал неправильно осознанно. Это была первая проба на прочность. Если биография фальшивая, он бы не заметил ошибку. Но Гуревич проверку прошёл, как отличник вступительный экзамен. Мало того, мгновенно вычленил неверные данные – так ещё снабдил уточнение фамилией и датой. Профессионал.

– Благодарю, – кивнул я. – Шестнадцатое октября сорок первого – начало румынской оккупации Одессы. Что происходило с вами дальше?

Он ждал этого вопроса. Помолчал столько, сколько положено помолчать человеку перед тяжёлой частью повествования.

– Я не эвакуировался. Мать – семьдесят два года, гипертония, лежачая после инсульта тридцать девятого. Отвезти её было некуда. – Гуревич снял очки, принялся вертеть их в руках. Типа испытывает сильные моральные терзания и душевную боль. – Восьмого ноября сорок первого была массовая облава. Я находился на дежурстве в аптеке. Пришёл домой – квартира пустая. Соседка сказала, мать увели в подвал на углу Мясоедовской. Утром девятого… утром девятого всех, кто там был, расстреляли.

Он надел очки. Поправил дужки за ушами.

– Простите. До сих пор не могу вспоминать об этом спокойно…

Слёз не было. И это, надо отдать ему должное, работало сильнее. Слёзы – театр. А сдержанность старого одессита, семь раз проглотившего своё горе, – уже не театр. Это уровень.

Я бы даже купился, если бы точно не знал, что передо мной сидит человек, годами сдававший одесских евреев сигуранце. Железно знал. И всё-таки на короткую долю секунды даже у меня мелькнуло сомнение, а вдруг ошиблись, потому что интонация звучала искренне.

Искренность эта на самом деле объяснялась очень просто. Он рассказывал свою трогательную историю сотни раз – перед соседями, перед сотрудниками комендатуры, а до того – перед немцами и румынами, когда готовился к диверсионной работе. Он в неё вжился. Как хороший актёр в роль.

Опасный экземпляр. Очень опасный.

– Дальше, – коротко велел гниде.

– Дальше я ушёл. Через два дня после расстрела меня разыскал давний знакомый – Наум Соломонович Фридман, до войны провизор второй аптеки в Пересыпи. Он был связан с группой Крыжановского в катакомбах. Наум вывел меня через свой лаз на Молдаванке. Так я оказался в группе. По решению Крыжановского был добавлен в списки в декабре сорок первого. В архивах горкома, если сохранились, моё имя должно значиться.

Гуревич замолчал. Я с умным видом снова уткнулся в бумаги. Ясен хрен никакие архивы не сохранились, диверсант это знает.

Сделал вид, будто еще раз перечитал документы, потом подошёл к столу, положил папку обратно. За это мгновение успел глянуть вопросительно на Назарова. Мол, совпадает ли рассказ Аптекаря с фактическими данными?

Сергей Ильич медленно опустил веки. Сучоныш Гуревич чётко выдал нам правильную версию. Слово в слово, дата в дату. Даже интересно, как он объяснит своё поведение в госпитале. Пока что это единственный прокол в его идеальной легенде.

– Какие у вас были задачи? – снова повернулся я к диверсанту.

– Связной. Медикаменты, продовольствие, связь между городской ячейкой и катакомбами. Легально работал провизором в аптеке Розенцвейга на Пушкинской – она сохранила статус при румынах. Так продолжалось до апреля сорок третьего. Потом случился провал ячейки. Накрыли основной состав. Погибли пятнадцать человек, включая Крыжановского. Я в тот день оказался наверху – задержался в городе. Вернулся ночью, узнал от Оганесяна, который тоже случайно уцелел.

– Фридман?

– Погиб раньше, летом сорок второго. Точной даты не назову.

– Оганесян?

– Погиб при освобождении города.

Идеальная легенда. Все свидетели либо мертвы, либо недоступны. Проверять придётся месяцами. А у нас есть от силы час.

– С апреля сорок третьего по апрель сорок четвёртого? – продолжил я допрос.

– Прятался, менял лёжки. Иногда – по знакомым, не знавшим о моих связях с подпольем. Ел раз в двое суток. – Аптекарь чуть выпрямил спину. – Простите за пафос, товарищ старший лейтенант, но этот период вспоминаю с большим трудом. Из группы никто не выжил, сами понимаете…