Я никогда не забуду выражение лица моего отчима, когда я вскинула ногу и выбила эту лестницу у него из-под ног. Могу поспорить, оно было похоже на то выражение, которое он видел на моем лице всякий раз, когда пробирался в мою комнату и удерживал меня, пока я кричала о помощи, которая никогда бы не пришла, потому что моя мать была в отключке на другом конце дома.

Мы пробыли дома после возвращения из «Дома Надежды» меньше часа, когда безвкусное золотое кольцо на его пальце рассекло ей щеку. Ее взгляд встретился с моим так же быстро, как ее ладонь прижалась к окровавленному, покрывающемуся синяками лицу. Думаю, в тот момент она поняла, что с нас хватит. Сейчас или никогда. Я знаю, она видела, что меня трясет от ярости. Я вернулась из приюта с глубочайшим желанием навсегда сохранить тот покой, который мы там ощутили. Уверена, она чувствовала жар, исходящий от моего тела, потому что мне казалось, что я вот-вот вспыхну пламенем, пока этот ублюдок отряхивал руку и скрывался на заднем дворе как ни в чем не бывало.

А потом он просто упал.

— Ужасный несчастный случай, — прошептала мама рядом со мной, сжимая мою руку своей теплой ладонью, пока мы смотрели, как эти красивые огоньки отражаются в темно-красной луже крови, растекающейся вокруг его проломленного черепа.

Несчастный случай. Это была наша история. Тогда и во все последующие разы.

Что касается моего следующего отчима, который — о чудо! — оказался точно таким же, как и первый, то мне скорее даже понравилось наблюдать, как его веки становятся все тяжелее и тяжелее, пока он разглядывал меня в бикини у бассейна, а снотворное начинало действовать — пока он не упал лицом в воду и не утонул во сне.

Единственное, что я ненавижу больше своего третьего отчима, это тот факт, что его смерть запустила цепочку событий, из-за которых моя мать оказалась в тюрьме.

Или, может быть, это сделала я.

Он никогда не прикасался ко мне, потому что я уже не была маленькой девочкой. Я не была выпускницей школы. Я не была тихой, податливой и напуганной.

Я ожесточилась из-за того, что сделали со мной два предыдущих, из-за того, что они сделали с ней, и я больше не боялась.

Как только он понял, что я не позволю ему смотреть на меня так, как ему вздумается, он возненавидел сам факт моего постоянного присутствия. То, что он не мог причинить вред моей матери и остаться безнаказанным. Но с какой стати мне было уезжать, если в моем распоряжении было целое крыло дома? Если оставить ее означало оставить ее беззащитной?

Немой приговор в моих глазах был очевиден всякий раз, когда наши взгляды встречались, и он был идиотом, раз думал, что это пустая угроза: тронешь мою мать — и ты труп.

Как только полиция начала задавать вопросы, мы наняли адвокатов. Мама провела своими мягкими ладонями по обеим сторонам моего лица, прижимаясь губами к моему лбу. От этого я снова почувствовала себя ребенком, хотя мне было уже без малого тридцать.

— Ты защищала меня, — прошептала она. — И мы защитим тебя, чтобы ты могла и дальше защищать других. Ты им нужна, Хло. Мы больше не подпустим их так близко. — Она отстранилась с блестящими от слез глазами, и я попыталась возразить. Попыталась сказать, что фотографии и видео можно истолковать двояко, но она была непреклонна. Мы используем это как мое алиби, и она отсидит срок за мои преступления.

И я не забуду тот факт, что вместо того, чтобы ворваться сюда, защелкнуть наручники на моих запястьях и упечь меня за решетку, Колин вошел в эту дверь тихо, медленно, нагнул меня на моей кухне и трахнул, требуя сказать ему, сколько людей я убила.

Он кончил в меня после того, как услышал, сколько именно жизней я отняла.

Это со стопроцентной уверенностью подсказало мне, что он не собирается меня арестовывать, несмотря на то, что он приковал меня к чертовому кухонному ящику и оставил здесь подыхать.

Он боялся своего безразличия ко всему, что я совершила, и это пугало его сильнее, чем я сама. Я чувствовала это при каждом великолепном толчке его бедер в мою задницу. В каждом движении его руки, сжимающей мою челюсть. Он вымещал на мне свою ненависть к самому себе, и это нормально. Я позволяла ему делать это последние пару лет, терпеливо ожидая, пока он придет в себя.

Сейчас он близок к этому. Мне просто нужно переждать еще немного — но он сошел с ума, если думает, что я буду делать это молча на холодном полу своей кухни.

Я бы прождала здесь по меньшей мере час, бог знает, я заслуживаю хотя бы небольшого наказания, но когда я слышу приглушенный звук уведомления из сумочки на столешнице, я не могу не задаться вопросом: а вдруг это он? Вдруг он пишет, чтобы сказать, что совершил ошибку и уже едет обратно? Что ему плевать, что я сделала и кто я такая?

Бабочки оживают в моем животе при мысли о том, что он снова ворвется в эту дверь, а позади него будет сиять яркий свет и в комнату клубами повалит дым.