Она тихо смеется, и в этом смехе слышится одновременно разочарование и усталость.

— Ты такой же больной, как и я, если действительно веришь в это, Колин. Веришь, что во всем, что делал ты, нет ничего плохого, а все, что делала я — во всем этом виновата только я. Во всем, что мне пришлось сделать. — Она скрещивает одну руку на груди, уперев другую в бок. Я изучаю ее позу, то, как она закрывается, пытается защититься. Давление в груди нарастает, подступает к горлу, перекрывая воздух.

Я не хочу, чтобы она закрывалась. Не хочу, чтобы ей приходилось прятаться. Но это… это уже слишком. Это… неправильно.

— А Макс? — тихо спрашивает она, уставившись в пол, отчего это давящее чувство во мне становится еще сильнее и болезненнее.

— Что с ним? — выдавливаю я.

— Ты отправил его в больницу. Твоему коллеге пришлось оттаскивать тебя от него. Как думаешь, ты зашел слишком далеко? Ты жалеешь об этом? — она наконец смотрит на меня, и я вижу это в ее глазах. Настоящий вопрос. Она всегда хочет, чтобы я это произнес. Сказал ей, что не считаю, что зашел слишком далеко. Что я считаю, будто сделал недостаточно. Что я ни о чем, блять, не жалею, кроме того, что не забил его до полусмерти в ту ночь, когда нашел ее с ним у бассейна.

Вместо этого, потому что я гребаный трус, я говорю:

— Я не могу, — разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Колин! — кричит она мне вслед. — Не смей, черт возьми, оставлять меня здесь прикованной как собаку! Колин!

А затем из дома доносится протяжный, оглушительный крик, когда я закрываю за собой дверь, заглушая этот звук, и шагаю к своей машине.

Я не собираюсь оставлять ее там навсегда. Но мне нужно подумать.

Она преступница. Убийца. И я не подонок из-за того, что оставил ее на цепи.

Я оглядываюсь на дом, чувствуя, что все это чушь собачья и что я самый большой подонок на этой планете.

Затем я сажусь в грузовик и съезжаю с дорожки.

Я притормаживаю, когда равняюсь с машиной Барри у обочины. Он неторопливо направляется ко мне, и я опускаю стекло, пока он кивает в сторону дома, вопросительно приподняв брови. Даже здесь, в самом конце дорожки, через опущенное стекло мне все еще слышны ее крики. Столько в них злости. Неистовства. И мне страшно представить, что будет, если я сниму с нее наручники.

— У нее тяжелый день, — говорю я Барри, пытаясь изобразить улыбку, которая выглядела бы одновременно грустной и обнадеживающей. Уверен, вышло хреново. У меня так пересохло во рту, что я удивлен, почему из него не идет пыль, пока я говорю. — У нее умер кот.

Он вскидывает бровь, достает блокнот и что-то записывает.

— Не знал, что у нее есть кот.

Господи. И это люди сегодня считают новостями.

— Слушай, ты не мог бы просто… — я замолкаю, переводя взгляд на дом Хлои. Ее крики, кажется, утихли, дом погрузился в тишину, и, честно говоря, от этого сердцу становится еще больнее, чем от ее криков. Она никогда не молчит. Только если что-то случилось.

Но, черт. Мне просто нужно подумать.

Я колеблюсь, а затем поступаю так же, как и раньше — краду ее покой, потому что я кусок дерьма.

— Ты не мог бы дать мне знать, если увидишь, что она уходит?

Он внимательно смотрит на меня, возможно, гадая, какого хера, если мы с Хлоей явно перешагнули черту личных отношений, я снова втягиваю его в ее дела? А затем он коротко кивает, и я игнорирую осуждающий взгляд в его глазах, потому что какого хера, Барри? Не тебе меня судить, приятель.

Отъезжая от него и направляясь дальше по дороге, я беру телефон с консоли и набираю номер капитана. Он отвечает после первого же гудка.

— Вы в участке? — спрашиваю я. Для него еще рановато быть на работе, но я надеюсь, что что-то подняло его с постели пораньше. Не знаю, скольким я собираюсь поделиться, но мне нужно обсудить кое-какие гипотетические сценарии с кем-то, и он один из немногих знакомых мне людей, кому хватит мудрости помочь мне во всем этом разобраться.

— Скоро буду, — отвечает он. От этих слов у меня перехватывает горло, и та тяжесть в груди возвращается. Возможно, он сейчас дома, пьет вторую чашку кофе. Возможно, жена только что поставила перед ним тарелку с яичницей. Возможно, его внук сонный спускается по лестнице после ночевки у них, а он готов бросить все это, чтобы помочь мне.

А я только что оставил женщину, в которую влюбляюсь, прикованной наручниками на ее кухне.

— Спасибо. — Я завершаю звонок и чуть сильнее давлю на газ.

Долгое время я отчетливо представлял себе Хлою, гниющую в тюремной камере. Это было тем, чего я желал. Но спустя время эти картины размылись, сменяясь кадрами, где она спит рядом со мной. Это все, что я способен видеть в последнее время. Ее светлые волосы, рассыпанные по моей подушке. Ее алые губы, оставляющие следы на каждой моей чашке.

Прямо сейчас я не уверен, какое из этих видений станет реальностью.

Глава 29

Хлоя