— Я не убиваю людей! — слова с трудом вырываются из горла, будто наказывая меня за то, что я наказываю ее. Мои руки сжимаются в болезненно тугие кулаки по бокам. Мне хочется развернуться, ухватиться за ручку этого холодильника и выдрать его к чертям из ниши в стене. Буря гнева в груди грозит взорваться и разлететься по всем стенам. Я чувствую, как бешено бьется пульс на шее.

— Нет. Всего лишь сталкеришь, — ее голос звучит легко, издевательски, и она кивает в сторону гаража. Мой взгляд следует за этим движением, пока до меня не доходит, о чем она. GPS-трекеры. Я заставляю себя сглотнуть, и она не продолжает, пока я снова не смотрю на нее. — Шпионишь. — Кивок в сторону камеры в листьях на верхних шкафчиках. — Нападаешь.

— Я никогда не нападал на тебя, Хлоя. — Смех, сорвавшийся с ее губ, звучит ядовито. Слишком натянуто.

— Смотря кого спросить. Меня? — наручники звенят, когда она пытается указать на себя прикованной рукой. — Я бы так не сказала. Но твой капитан? Он вполне мог бы.

Я прищуриваюсь:

— Ты мне угрожаешь?

— Нет! — ящик с треском приоткрывается, когда ее запястье дергает за ручку. Она закрывает глаза, делает медленный глубокий вдох через нос, затем выдыхает через рот и снова находит мой взгляд. — Я пытаюсь заставить тебя понять, что… мы одинаковые.

— Одинаковые? — я сокращаю расстояние между нами, прижимая ее тело к жесткому краю столешницы, и встречаю ее яростный взгляд своим. Я не могу удержаться и снова хватаю ее за челюсть, запрокидывая ее голову и приближая губы к своим.

Это уже привычка. Потребность прикасаться к ней. Жажда ощутить этот разряд энергии, постоянно блуждающий по ее коже. Почувствовать, как он проникает в меня и возвращает к жизни.

— Ты меня не пугаешь, — выдыхает она, и ее взгляд падает на мои губы. И, черт возьми, я не должен хотеть поцеловать ее прямо сейчас.

— Тебя вообще ничего не пугает, — шепчу я, наклоняясь и трусь носом о ее нос. — Потому что ты монстр, — рычу я. В ее глазах вспыхивает обида, и я жалею о сказанном в ту же секунду, как замечаю эту боль в ее золотистых радужках. Но я не должен жалеть. Это ведь правда. Разве нет?

— Хочешь знать, кто здесь настоящие монстры, детектив? — это звание слетает с ее языка с таким сильным отвращением, что это звучит оскорбительно. Ее глаза ни на секунду не отрываются от моих. Руки больше не дрожат, но голос колеблется, когда она произносит: — Хочешь знать, что они со мной делали?

Мне следовало бы убрать руку, но я опускаю ее на теплую кожу ее груди. Мне следовало бы сделать шаг назад, развернуться, поехать к капитану. Но я, блять, не могу заставить себя сдвинуться с места. Часть меня отчаянно жаждет услышать то, что она скажет. Что те мужчины заслужили это. Что она сделала то, что должна была. Что они получили по заслугам, пусть даже подобные мысли совсем не те, что должны приходить мне в голову. Они бесконечно далеки от убеждений, которые обязаны соответствовать моей морали и обязанностям офицера закона. И все же… все, за что я, как мне казалось, боролся, рушится под моими неустойчивыми ногами, угрожая подкоситься и увлечь меня за собой. Я почти физически ощущаю этот спазм в желудке и подступающую к горлу желчь.

Это похоже на то, что я чувствовал, когда влюблялся в Хлою, только страшнее. Опаснее. Сбивает с толку.

Опустив взгляд в пол, она выдерживает паузу, подбирая слова. А затем говорит:

— Они творили все, что им, блять, вздумается. — Ее голос срывается, и если бы в комнате хоть немного гудел какой-нибудь прибор, я бы вообще не услышал ее слов, настолько тихо это было сказано. — Каждую ночь, — продолжает она. Ее глаза наполняются слезами, готовыми сорваться с ресниц, и я не могу удержаться — протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее веку. — Они напивались в стельку, избивали мою мать, накачивали ее наркотиками и забавлялись со мной каждую ночь. — Ее голова откидывается назад, и она издает недоверчивый, надрывный смешок. — Представляешь? Не один, а сразу несколько ублюдков. Какая же нам привалила удача, а?

Я прижимаюсь своим лбом к ее, обхватив ее лицо ладонями, а затем касаюсь губами ее кожи.

Я и не знал, что можно чувствовать себя настолько опустошенным и одновременно настолько переполненным яростью и горечью, что кажется, будто ты вот-вот разлетишься на миллион осколков.

Если бы те мужчины не были уже мертвы, я бы убил их сам.

К черту значок.

Я бы выдрал каждый волосок на их телах. Ногти. Кожу. Конечности. Чтобы от них ничего не осталось. Я бы засунул их в бочки Хлои в подвале и дал им сочиться прямо в землю.

Никто не смеет трогать ее. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.

И все же я пытаюсь вести эту внутреннюю битву. Отстраняюсь от нее и смотрю ей в глаза.

— Для этого и существует полиция, Хлоя. Судебная система, — мягко возражаю я, но уверенность в моем голосе звучит фальшиво.

— Судебная система? Ты хоть знаешь, сколько раз мы обращались к судебной системе за помощью? — мои руки опускаются по швам, и я наконец делаю шаг назад, чувствуя, как меня накрывает сожаление. Потому что я и есть судебная система, и я подвел ее. — Слишком много, блять, раз, — выплевывает она, снова дергая за наручник на запястье. — Сними это, Колин.

Мне хочется это сделать.