Из него вырывается смешок, полный горькой досады, а челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас треснет. Он молчит, но взгляд его резко становится отрешенным, будто все, что произошло с его семьей, проносится перед его глазами болезненными вспышками воспоминаний. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной пальца по его челюсти, молча умоляя его вернуться ко мне.

Его челюсть расслабляется, когда он силой выталкивает воздух сквозь губы.

— Отец ушел от матери к другой женщине сразу после того, как я окончил школу. — В его словах сквозит неприкрытая горечь, до прощения тут еще очень далеко. — Я с тех пор с ним не разговаривал.

— А брат с сестрой? — подталкиваю я, снова убирая руку под голову.

— Брата больше волнует собственная семья. — Он делает паузу. — За что мне, наверное, не стоит его винить, но я виню, потому что он дерьмовый человек, которому на жену с детьми плевать еще больше, чем на дом, в котором он вырос. — Он хмыкает, после чего добавляет: — А сестра — наркоманка.

Он не пускается в подробности, просто позволяет этой болезненной правде на мгновение отразиться на его лице, прежде чем она исчезает без следа. Он поворачивается ко мне, силой вытряхивая эти воспоминания из головы.

— А твоя мать?

Я переворачиваюсь на спину, копируя его позу, и утыкаюсь взглядом в желтоватое водяное пятно на потолке:

— А что моя мать?

— Вы же общаетесь, — говорит он, будто это его удивляет.

— Конечно общаемся. А почему бы и нет? — Мои брови съезжаются к переносице, глаза раз за разом очерчивают этот неровный круг подтопленного потолка надо мной.

— Ты ее не винишь?

Он вздрагивает, когда я резко поворачиваю голову в его сторону.

— Виню ее? За то, что она сделала все необходимое, чтобы защитить свою семью? — Я заставляю себя снова отвернуться к потолку, моя челюсть мучительно сжимается. — Эти мужчины… — Мой голос срывается при воспоминании о той боли, которую мы обе терпели от рук тех, кто должен был ее любить. Должен был любить нас. — Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я не могу сдержать горький привкус обвинения, что застыл у меня на языке. Пусть я и без ума от этого человека, но он все еще тот самый полицейский, который упек мою мать за решетку, и какая-то часть меня ненавидит его за это. Ненавидит за то, что он не разглядел то, о чем мы всегда боялись сказать вслух. Нам нужен был спаситель, и у нас не оставалось иного выбора, кроме как стать им самим для себя.

Адвокат моей матери ясно дал понять в дни, предшествовавшие ее аресту: в той череде убийств из нашего прошлого было двое подозреваемых — я и она. Именно видеозапись, зафиксировавшая меня в городе в то время, когда, по оценкам криминалистов, погиб Муж Номер Три, окончательно решила дело для департамента, оставив мою мать единственной возможной виновной на столе.

Я видела эту запись. Я еще тогда спорила, что мы должны использовать ее для ее защиты, но она во всем призналась полиции. В суде она заявила о невиновности, но наотрез отказалась предоставлять улики в свою защиту. Полностью отстранив меня от этого решения.

И это та самая улика, за представление которой в апелляционном суде я заплатила ее адвокату.

Они не смогут доказать, что это была я, а не она. И даже если извлечение этой улики сделает меня уязвимой для ареста, оно того стоит. Она не заслужила сидеть за решеткой за то, что защищала нас, и я готова пойти на дно, чтобы защитить ее.

Колин откашливается рядом со мной, его глаза прикованы к моему профилю, а повисшее между нами неловкое напряжение оглушает своими немыми обвинениями.

— А твой отец? — тихо прощупывает он почву. — Если мы собираемся пожениться, не должен ли я попросить у него твоей руки?

Я фыркаю, перевожу взгляд с потолка на него и вижу, как его мягкие губы растягиваются в извиняющейся улыбке. Он просто хотел разрядить обстановку. Я слышу это непроизнесенное «прости», хотя ему и не нужно извиняться. Во мне говорит обида, но я знаю, что он просто делал свою работу.

В его глазах пляшут искорки, пока я на него смотрю.

— Если выяснишь, кто он такой, — милости прошу.

Глава 20

Колин

Мы с Хлоей стоим перед пансионатом. Трехэтажный жилой комплекс возвышается перед нами, и мы смотрим на него снизу вверх, как на здание суда в ожидании пожизненного приговора.

Ну, во всяком случае, именно так на него смотрит она. Я же до сих пор заворожен тем, как она прекрасна: мои глаза очерчивают мягкие изгибы ее бедер и напоминающий сердечко контур ее накрашенных красной помадой губ. Блестящие черные армейские ботинки на ее ногах не должны сочетаться с этим платьем, но на ней они выглядят так, будто их создали друг для друга.

— Готова?

Она переводит взгляд на меня, а затем разглаживает ладонями ткань на животе — на темно-синем платьем с крошечными пуговками от подола до груди. Ткань плотно облегает ее грудь и бедра, спускаясь до самых голеней. Ее волосы наполовину убраны назад, и густые золотистые волны каскадом спадают по спине.

— Я нормально выгляжу?