Он закидывает мою сумку на плечо, перехватывает в руку свою, куда более скромных размеров, и, отойдя от стойки, направляется к выходу из лобби, придерживая для меня дверь.

— Четыреста восемнадцатый, — напоминает он, кивая в сторону открытого коридора.

Я иду впереди него, ведя пальцем по дверям, пока мы наконец не утыкаемся в ту, что станет нашей на эту ночь. Он прикладывает пластиковую карту к сенсору, пока не загорается зеленый свет и замок не щелкает.

Я часто бывала в Сансет-Пик, хотя раньше у меня никогда не возникало необходимости останавливаться в отеле. Комната чистая, белые простыни и одеяло выглядят пышными и аккуратно заправлены. Не моя постель, но на одну ночь сойдет — особенно потому, что я наконец-то смогу уснуть рядом с мужчиной, который последние три ночи с поразительным упорством предпочитал мне диван.

Прямо напротив кровати висит телевизор, а в углу у окна стоит стол с двумя задвинутыми под него стульями. Колин опускает наши сумки и открывает на столе свой ноутбук. Я подхожу к нему и захлопываю крышку.

— Никакой работы.

Он прищуривается, складывая пальцы домиком на столешнице.

— Мужчину только что нашли убитым с именем Мейв, вырезанным на животе.

— И? Что ты собираешься с этим делать за пятьдесят миль отсюда?

Он стискивает челюсти, но все же уступает, даже не пытаясь снова открыть компьютер.

— К тому же, — продолжаю я, падая навзничь на кровать и закидывая руки за голову. — В твоем полном распоряжении женщина, которую ты преследовал целый год. Разве это не интереснее какого-то покойника?

Он издает напряженный смешок — возможно, из-за моего прямолинейного напоминания о том, что он далеко не такой праведник, каким пытается казаться. Его взгляд опускается туда, где мое платье задралось выше бедер, и под его удушающим взором я мгновенно чувствую, как между ними разливается тепло.

— Почему две кровати? — спрашиваю я его.

Его глаза тут же взлетают к моим, их свет вспыхивает ярким пламенем, а зрачки расширяются. Он отворачивается от меня, загружая себя бессмысленными делами у стола: то поправляет положение ноутбука, то выкладывает на поверхность свои туалетные принадлежности, хотя им там вообще не место.

— Я подумал, так будет лучше, — отрывисто бросает он.

— Для кого?

— Так профессиональнее, — говорит он, не совсем отвечая на мой вопрос.

— По-моему, мы это уже переросли, детектив, — шепчу я с кровати. Он на долю секунды замирает, но заставляет себя продолжить возиться. Собрав свои вещи со стола, он уносит их в небольшую, выложенную плиткой ванную.

То, как он меня избегает, раздражает. Бесит, если честно. Я заставляю себя закрыть глаза и задержать дыхание, мысленно считаю до пяти, а затем шумно выдыхаю. Напитавшись теми крохами терпения, что дало мне это дыхательное упражнение, я подтягиваюсь повыше на кровати. Устроившись на подушке и закинув руки за голову, я наблюдаю, как Колин тратит свою взвинченную энергию на разбор вещей.

Он молча опустошает сумку, вешает в шкаф одежду на завтра. Из ванной доносятся звуки того, как он расставляет и переставляет свои баночки на полке. Я тихо лежу на постели, пока у него окончательно не заканчиваются дела и ему не приходится повернуться лицом к неизбежному.

Он подходит ко мне и опускается на ту половину кровати, которую я мысленно уже отвела под его сторону, прислоняясь головой к стене.

— Ты устал? — спрашиваю я, поворачиваясь на бок лицом к нему и подкладывая ладони под щеку. Я смотрю на него снизу вверх: на его длинные темные ресницы, которые сейчас слегка прикрыты. На его розовые, мягкие губы, которые наконец расслабились, и на вечернюю щетину, покрывающую его резкую, четкую челюсть. Мой взгляд перемещается на его руки, лежащие на животе, — на ту самую руку, которой он скрутил Макса, и на ссадины, покрывающие его разбитые костяшки.

— Немного. А ты?

За задернутыми шторами уже село солнце. И хотя сейчас еще совсем не то время, когда я обычно ухожу в свою спальню, моя голова раскалывается от всей той информации, которую на меня вывалила Мейв, и от целого дня тревог за нее, не говоря уже о волнении из-за завтрашнего знакомства с матерью Колина.

— Немного, — эхом отзываюсь я. Выждав секундную паузу, я спрашиваю: — Почему панда?

Его губы растягиваются в улыбке, он издает стон и поворачивает голову в мою сторону.

— Ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь, да?

— Ты шутишь? — Я сажусь на кровати лицом к нему, подогнув под себя ноги, и слегка передразниваю его, надуваясь, как горилла: — Большой и грозный детектив Колин Миллс обожает панд? Кто бы мог подумать?

В его глазах вспыхивают искорки веселья, пока он наблюдает за мной, из последних сил сдерживая улыбку на своих идеальных губах.

— Я не большой и не грозный.

Я закатываю глаза.

— Прости, ворчливый и грубый, — поправляю я.