— Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы поцеловать меня? — вырывается у меня полушепотом.

— Да, — отвечает он без раздумий. Он не вздрагивает и не выглядит застигнутым врасплох, вроде только об этом и думал. Ждал, когда я задам этот вопрос. Но в следующий миг он убирает руку, откашливается, и его тепло ускользает из-под моей кожи, оставляя на своем месте тоскливый холод.

— Здесь моя коллега, — говорит он. — Им нужно, чтобы ты дала показания о том, что случилось. На вечеринке, а потом... — он умолкает, его челюсть напрягается. — Если ты неважно себя чувствуешь...

— Все нормально. Я давала кучу показаний.

С его губ срывается короткий смешок. Он прекрасно знаком с моими показаниями. Именно он допрашивал меня, когда судмедэксперт завершил автопсию Мужа Номер Три и пометил его смерть как подозрительную.

— Что подозрительного в случайной передозировке? — спросила я его тогда, включив режим защиты, чтобы оградить мать.

Его палец постукивал по металлическому столу — мерный, повторяющийся звук, который говорил больше, чем он сам в тот момент. Мой взгляд был прикован к этому тихому стуку пальца по столу. Это был угрожающий звук. Звук с подтекстом, в котором крылось обещание правосудия. Но его глаза, пусть и стальные, не могли полностью скрыть вспышку интриги, пока он пытался раскусить меня по другую сторону разделявшей нас холодной поверхности.

Со временем он стал говорить куда больше. И делать куда больше.

Каждое его слово и действие были очередной ложью самому себе — ложью о том, что он одержим мной лишь потому, что идет по следу.

Колин понял, что я в чем-то виновна, едва я села в то кресло в допросной. Возможно, он считал мою мать главарем, но меня он видел ее верной напарницей. И какая-то часть его не придавала этому значения. Я видела это в его глазах.

И я уже видела этот взгляд прежде в чьих-то других глазах.

Он хотел защитить нас. Защитить меня. Потому что знал, что погибшие мужчины были чудовищами и получили то, что заслужили в свой судный день. Но он не мог в этом признаться, ведь он должен был быть человеком закона.

В дверь спальни тихонько стучат костяшками пальцев, заставляя Колина резко подняться с кровати. Он пересекает комнату и упирается ладонью в закрытую дверь, чтобы человек по ту сторону не смог ее открыть.

— Господи, Люси. Мы спустимся через секунду.

Он оберегает меня. Мое пространство. Кто вообще такая, блять, Люси?

Колин медлит у двери, пока шаги на той стороне не удаляются, снова затихая на лестнице.

Я приподнимаю свои отяжелевшие конечности с постели, наклоняюсь над краем и пытаюсь прийти в себя, делая глубокие вдохи, пока голова не перестает кружиться.

— Сделай мне одолжение, — шепчу я в темноту. Он не отвечает, но уже двигается в моем направлении и останавливается прямо передо мной. Вскинув на него глаза, я снова тянусь к его руке, боясь, что если не привяжу его к себе прямо сейчас, он сбежит. — Просто сделай это. Отбрось притворство хоть на секунду и просто поцелуй меня.

Без колебаний он подносит ладонь к моему лицу. Это прикосновение кажется настолько, черт возьми, нежным и одновременно сдержанным, что я готова взорваться. Его большой палец, этот его чертов палец, который мне хочется взять в рот и прикусить, ведет по контуру моих губ. И Боже, я просто хочу, чтобы он...

— Может, ты меня ненавидишь. Это нормально, Колин. Но ты только что сказал, что думал об этом. Ты знаешь, что я об этом думала. Не заставляй меня просить тебя дваж...

Он наклоняется вперед, и его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох, — и вот они здесь. Сладкие, как конфета, и невесомые, как пух одуванчика, его губы изучают, каково это — быть моими. А затем поцелуй становится требовательным, до боли, когда он запускает руку в мои волосы, сжимая затылок. Он заявляет свои права, когда его язык проникает за контур моих губ, и я открываю ему полный доступ, обхватывая его губы своими и обвивая руками его шею, пока он удерживает наши тела на весу над кроватью, держа ладони по обе стороны моего лица.

Это именно то, чего я ждала, и в то же время совсем не то, чего ожидала. Это глоток ледяной воды в самый жаркий летний день. Это самый яркий костер, пылающий на фоне ясного неба в самый холодный день в году. Это чувство вспыхивает на кончиках моих пальцев. В моей груди. Оно сжигает каждый волосок на моей голове, когда его тело прижимается к моему, и я чувствую каждую точку нашего соприкосновения.

А затем он отстраняется, тихо застонав мне в губы, и прижимается своим лбом к моему.

— Блять, Хлоя. Это была... — Он с трудом выдыхает носом, и этот звук кажется отчаянным и взвинченным. — Ужасная идея.

— Вовсе нет, — спорю я.

Он слегка отстраняется, его взгляд мечется между моими глазами.