Она скрещивает руки на груди, выставляет бедро и прищуривается, словно пытается просветить мои мысли рентгеном. Я тянусь к ее руке, чтобы усадить в машину, но резко замираю. Громкий голос в моей голове, который твердил: «Трогай ее, трогай как хочешь, потому что она не человек, она чудовище», — пугающе затих. Вместо него из самых глубин моего разума, будто эхо из колодца, который высох целую вечность назад, доносится едва различимый голос: «Она не заслуживает, чтобы с ней так обращались».

Она прослеживает за моим оборвавшимся движением, и я снова опускаю руку, продолжая держать дверь открытой.

— Садись в машину.

— Нет, — упрямо отрезает она. — Тебе что, не понравилось?

Я усмехаюсь, переводя взгляд на синее небо и белые облака, окутавшие гору вдали.

— Садись в машину, Хлоя.

Она отворачивается от меня и шагает к шоссе, выходит на велосипедную дорожку и целеустремленно идет вдоль дороги. Я крепко сжимаю челюсти, захлопываю дверь и спешу за ней.

— Куда ты пошла? — Я прибавляю шагу, чтобы не отставать, но ее длинные ноги мелькают быстро, увеличивая расстояние между нами. Ее обувь с каждым шагом хрустит по мелкому гравию, и я оглядываюсь назад, замечая вдали фуру, которая едет в нашем направлении.

— Домой.

— Я собирался тебя подвезти.

— Не утруждайся, — бросает она, и ее слова тонут в гуле приближающегося грузовика.

Я пробегаю вперед, перехватываю ее за руку и за плечо утягиваю дальше от шоссе, пока мимо нас проносится фура, обдавая вихрем воздуха, который растрепал ее свободные кудри.

— Господи, Хлоя, — бормочу я, отпуская ее. — Ты можешь быть аккуратнее?

— А ты можешь быть честным? — цедит она, снова скрещивая руки на груди.

Я развожу руками:

— Мне понравилось. Это ты хотела услышать? Теперь ты сядешь в машину?

Она задерживает на мне взгляд, ее тело самую малость расслабляется.

— И что ты при этом почувствовал?

Я качаю головой от того, что начинает напоминать спонтанный сеанс психотерапии на обочине шоссе. Что я почувствовал?

Себя чувствовал мудаком, вот что.

Каждый мазок моей кисти по холсту, каждый взгляд на Хлою, пока она рисовала или возилась с детьми, был очередным гвоздем в крышку гроба, который я сам себе невольно сколотил. Тесное, душное, темное пространство сомнений сжималось вокруг меня, потому что все, что я, как мне казалось, знал о ней, начало таять, а все, что я знал о себе, проступило с болезненной четкостью.

Ее требование быть честным эхом отдается в мозгу, пока я провожу рукой по волосам.

— Зашатался, — говорю я ей.

— Почему? — тут же пасует она назад, не теряя ни секунды.

Я раздраженно выдыхаю, потому что знаю: она понимает, почему я запутался. Ей мало просто оставить все как есть. Ей нужно услышать это от меня.

Она ждет, и в ее глазах читается невыносимо много надежды и терпения, пока позади нее в отдалении появляется еще одна машина. Из-за того, что она стоит слишком близко к полосе движения, у меня в груди вспыхивает волна паники.

— Я думал, что полностью тебя раскусил, — обреченно и со страхом признаюсь я, надеясь, что чем быстрее это выговорю, тем быстрее уберу ее с обочины. Я киваю рукой в сторону «Дома Надежды» у нее за спиной. — А оказалось... совсем не так.

Ее губы приоткрываются, и в глазах вспыхивает эта чертова надежда.

— Все иначе, — наконец выдавливаю я. — То, как ты вела себя с ними, это было...

Машина позади нее сбрасывает скорость и сворачивает с шоссе, позволяя напряжению в моей груди наконец утихнуть.

Ее взгляд мечется между моими глазами в ожидании слова, которое должно сорваться с моих губ. Она опускает глаза к моему рту, словно уже видит, как оно формируется. Это слово. Трещина в моей броне.

В какой-то момент во время обеда одна из матерей выбежала из комнаты, где они все сидели; ее волосы были растрепаны, а глаза блестели от слез. Хлоя вмиг оказалась рядом, обняла ее за плечи и увела в более тихое место, подальше от детского гомона и смеха, который казался там неуместным.

Думаю, именно в тот момент молот внутри меня забил последний гвоздь, окончательно подтвердив, что я и впрямь мудак. Хлоя Старк, возможно, хороший человек, а я только и делал, что смешивал ее имя с грязью. Швырял пригоршни земли в ее и без того подпорченную репутацию вместо того, чтобы попытаться разглядеть, что скрывается за печально известной девичьей фамилией ее матери.

— Просто все иначе, ясно? — Я сглатываю застрявший в горле комок, отчего в горле становится болезненно сухо и першит.

Она всматривается в меня секунду, и невысказанные слова зависают в прохладном воздухе между нами.

— Хорошо, — тихо произносит она, отворачивается и направляется обратно к парковке, к моему пикапу.

— Хорошо? — Я завороженно стою на обочине шоссе, прежде чем пойти за ней. Я догоняю ее у машины и снова распахиваю дверь.