Но глаза у него были внимательные, всё подмечающие, и я сразу ни на секунду не допустил мысли, что лёгкость эта настоящая и что за ней нет невероятно острого ума, читающего людей словно открытые книги.

Поместье у маркиза было действительно огромным, просторным изнутри и очень светлым, но без выставленной напоказ роскоши, как, например, было в поместье Ростовцевых. Видно было, что у него есть и вкус, и чувство стиля.

И, разумеется, почти сразу стало очевидно, что он еще и коллекционер. Он повёл меня по комнатам, показывая собрание, вещь за вещью, и видно было, что показывает с удовольствием, прекрасно понимая истинные ценности своих экспонатов, и для понимающего гостя.

Собрание было большое и со вкусом подобранное. Мы шли из комнаты в комнату, и почти у каждой вещи маркиз приостанавливался и ронял пару слов, чья работа и чем хороша. Попадались старое оружие и часы хитрого боя, были шкатулки с секретом, была всякая всячина, которой я и названия не знал; иные вещи ещё работали, иные давно умолкли, но маркиз и в умолкших видел красоту. Среди прочего задержались мы у двух.

Первой была жемчужина коллекции: целиковый старинный доспех со шлемом, работы какого-то прославленного мастера, стоявший прямо посреди зала во весь рост.

— Гордость моя, — сказал маркиз, обходя его. — Укреплён маной, сам подгоняется под того, кто наденет, хоть на толстого, хоть на худого. И держит такой удар, какого простая сталь нипочём не выдержит, развалится. Целое состояние стоит, да я и не продал бы.

Я обошёл доспех кругом, приглядываясь к сочленениям и к тому, как мана была вплавлена в самый металл, а не наведена поверх на виду. Работа была вековая, честная, и стоила, я не сомневался, целого состояния.

[Поразительная работа, милый, он прав. Миллионы и миллионы, но это, конечно, уже та категория, где просто деньгами ценность не измерить. Любо поглядеть.]

Я простоял у доспеха дольше всего: такую работу нечасто встретишь. Лавка через часы любовалась вместе со мной, просто как ценитель.

А вторую вещь маркиз показал с особой охотой, и была она прямой противоположностью доспеху: простой потёртый напёрсток, медный, неказистый, какому красная цена десять рублей. Причем взял он его не с какого-то стенда, а достал у себя из кармана.

— А вот это мой любимец, — сказал маркиз, бережно показывая мне на ладони. — Знаешь, чем хорош? Он не теряется. Никогда. Сколько ни брось, ни оброни, а он отыщется у тебя же в кармане. И история за ним славная. Жила-была молодая швея, и заказали ей однажды бальное платье в одну ночь, к утру кровь из носу. Невозможный заказ. А она сшила, успела. Знатная заказчица в благодарность одарила её этим напёрстком, заговорённым, чтоб не терялся в ворохе тканей и ниток. Швея проносила его всю жизнь, до старости, а под старость, обеднев, продала за бесценок. Я на него случайно и наткнулся, выкупил. Теперь вот ношу как талисман, не расстаюсь.

Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.

Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.

***

На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.

Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.

Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.

Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.

***

Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.

Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.

— Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, — заявил он.

Я ждал.

— Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, — продолжил он.

— Зелень от чего? — решил уточнить я.