Под землёй Азалия делалась другим человеком. Сосредоточенным, собранным, внимательным и вдумчивым. Правда, только когда речь заходила про изучение исторической составляющей. Очки свои она все еще активно теряла раз в час минимум.

По ходу осмотра она объявила, что это наследие Дивногорского княжества, исчезнувшего лет шестьсот назад, и что для своего века работа тут добротная, хоть и не богатая.

Завидев очередной тёмный лаз, она первой ныряла в него, на четвереньках, приговаривая, что вот там-то наверняка и самое интересное, и Сёме то и дело приходилось придерживать её за локоть, а то и за пятки. И вытягивать обратно, чтоб не полезла в неверный, осыпающийся ход и не обрушила его на себя. Из каждого такого лаза она выбиралась перепачканная и в паутине, но сияющая, с новым выводом про слои и кладку.

Наконец, и этот день подошел к концу. Мы изучили еще около сорока помещений, и явно продвинулись ближе к источнику холода, но нужно было закругляться.

На второй вечер хозяйка уже откровенно вилась вокруг Сёмы. Подсаживалась к нему, искала всякий повод заговорить, смеялась его нехитрым шуткам громче, чем те того стоили, не в обиду Семе и, разнося по столу питьё, подливала ему первому и больше прочих.

За ужином она раза три находила повод тронуть его за плечо да спросить, не подложить ли ещё. Сёма добродушно принимал и угощение, и внимание, не видя в том ничего, кроме гостеприимства, и хвалил пироги дальше.

Особенное во всём этом увидела Ася. Она помрачнела, отставила кружку, и в лице её проступило что-то такое, чего она, должно быть, и сама за собой не ждала. Не сказав ни слова поперёк, ни хозяйке, ни Сёме, она отыскала хозяйке неотложное дело на кухне, будто там что-то подгорает и убегает, и выпроводила её от стола.

А когда та вернулась, Сема уже сидел между мной и Асей, причем колдунья специально подвинула его поближе ко мне, чтобы нельзя было сесть ни в один промежуток. Хозяйка потопталась с черпаком рядом, но в итоге Ася зыркнула на нее уже откровенно недобро, и та, поняв без единого слова, отошла к другим столам, поджав губы.

Сёма посмотрел ей вслед, потом на Асю, ничего не сказал, но подвинул Асе блюдо с пирогами поближе. Я на протяжение всего процесса не прекращал улыбаться.

Сёма понял тоже, я видел. Он замечал всё: и хозяйкины заигрывания, и то, как Ася без всякой просьбы за него вступилась и отгородила. Я не уставал повторять, что парнем он был далеко не глупым и совсем не наивным.

Но виду он не подал ни малейшего, ни тенью, держался как ни в чём не бывало, нахваливал пироги по-прежнему и ни словом, ни взглядом не отозвался на Асину выходку, будто и не заметил. Лишь когда мы с ним переглянулись, он позволил себе показать мне широкую и невероятно радостную улыбку. Я подмигнул ему в ответ.

Спустя где-то полчаса произошел еще один эпизод. К Азалии, сидевшей напротив нашей троицы, подсел кто-то из приезжих по торговым делам, сражённый её лицом наповал.

Он рассыпался комплиментами, один цветистее другого, звал её пройтись по вечернему городу и поглядеть на реку под луной, уверял, что отродясь не встречал такой красоты, и, кажется, готов был свататься тут же, не сходя с лавки.

Вот только Азалия его попросту не слышала. На все его медовые речи она отвечала глухо и невпопад, думая о своём, рассуждая, что черепки из нижнего яруса по обжигу не вяжутся с верхней кладкой и спросила в пространство, не могло ли в Новоградской библиотеке сохраниться каких-то планов застройки со времен Дивногорского княжества.

Ухажёр сбился, не зная, что и отвечать про планы и обжиг, и попробовал зайти снова, про луну да про реку. Но в середине его новой тирады Азалия вдруг поднялась, пробормотала, что ей надо кое-что записать, пока мысль не ушла, и удалилась к себе, оставив его с открытым ртом и недопитой кружкой.

Сёма проводил беднягу долгим взглядом и одобрительно хмыкнул вслед Азалии: вот, мол, человек при деле. Ася глядела на всё это уже без мрачности: тут ей соперницы не виделось.

Еще через два дня узкий лаз, в который Сёме пришлось протискиваться боком, развернув плечи, вывел нас в отдельное помещение в самой глубине комплекса.

Здесь холод уже бил стеной, разом, от самого порога: дыхание стыло, ресницы слипались от инея, ломило виски. Фонари будто потускнели в этой стуже.

У дальней стены, в седой изморози, стоял массивный древний механизм, тёмная глыба металла и камня, опутанная по корпусу тонким, чётким узором, и стужа шла именно от него, ровными волнами, как жар от печи, только наоборот.

Азалия, дрожа и обхватив себя руками, всё же не утерпела: обошла механизм кругом, оглядела облицовку, пустые ниши в стенах, остатки рассыпавшихся стеллажей вдоль них, и заговорила, постукивая зубами, но не в силах умолкнуть.

— Теперь все сходится. Это было хранилище. Винное. — Она обвела рукой ниши вдоль стен. — А этот артефакт, возможно, — холодильная установка.

Я подошёл ближе, всмотрелся в тёмный механизм, в его обводы и в плетение узора, и протянул ладонь к идущему от него холоду. Пальцы даже через плотную перчатку с меховой подбивкой начало буквально жечь.