Остаток короткого дня ушел на размещение и ужин, а наутро гид повёз нас вместе с Азалией на стройплощадку. Лежала она за городом, на необжитых ещё, голых землях.

Будущий станкостроительный завод раскинулся широко: развороченная мёрзлая земля, изрытая котлованами и щетинящаяся вбитыми сваями, под снегом штабеля кирпича и леса, бараки для рабочих, а посреди всего этого кипела работа, сновали люди, дымили костры. Видно было хозяйство крепкое, заведённое с размахом и с расчётом, и так же видно было, что расчёт этот дал трещину.

Встретил нас сам Гущин. Был он кряжист, лет пятидесяти, с тяжёлыми, как кувалды, руками и обветренным, грубым лицом. Поднялся он, по всему видать, сам, с самого низа, своим горбом, и за каждый нажитый рубль дрался зубами, а теперь так же зубами держался за эту вот стройку.

Говорил он прямо, напористо, чуть исподлобья, без обиняков и без поклонов; с нами, приезжими, держался настороженно, но уважительно. В курс он ввёл нас на ходу, шагая впереди и показывая хозяйство.

— Недели две уже как пошла чертовщина, — сказал он, кивая на застывшую работу. — По ночам стал замерзать раствор. Инструмент к утру в инее, даже тот, что стоял в помещениях, железо колом, не ухватишь голой рукой. Рабочие мёрзнут и ропщут, бормочут про нечистое место, работа считай встала. А морозы-то, заметь, не лютей обычного, ноябрь как ноябрь. Не должно так быть, а вот оно есть.

Потом дошёл он и до находки, и тут голос его стал ещё угрюмее.

— А началось всё с того, что вон там, копая котлован под главный фундамент, мои наткнулись на это. — Он повёл рукой в сторону развороченного, провалившегося края площадки, огороженного кое-как жердями. — Старьё какое-то под землёй. Засыпанный целый комплекс, стены, подвалы, ходы. На вид ему не одна сотня лет.

Остановился он, обернулся ко мне и изложил свою просьбу так же прямо, не виляя и не торгуясь.

— В управу я не пойду, по крайней мере сразу, — сказал он, глядя мне в глаза тяжёлым взглядом. — Сунусь туда с такой находкой, признают руины важными, набегут учёные мужи, заморозят мне стройку на годы под свои раскопки, а я в эту стройку всё вложил, до последней копейки, и ещё в долг влез. Заморозят, значит, разорят дочиста, по миру пущу и себя, и людей своих. Потому и позвал тебя, Пётр Алексеевич, по-тихому, через верного человека. Проверь мне: настоящие ли это руины и впрямь ли такие важные, или так, хлам подземный. И главное, разберись, что за чертовщина со стужей, отчего стройка стынет. А её, — он кивнул на Азалию, — я нанял отдельно, за честное стороннее слово по учёной части, чтоб не мне одному решать. Заплачу щедро, не обижу никого. Только прошу: не тяните. Каждый день простоя меня режет без ножа.

Он замолчал, тяжело переводя дух.

К вскрытому участку мы спустились все вместе: я, Ася, Сёма и Азалия, при нас двое рабочих с фонарями. Никакого аккуратного раскопа тут не было, а был грубо пробитый стройкой бок старого комплекса: осыпавшаяся мёрзлая земля, торчащая из неё тёмная древняя кладка, за которой открывалось несколько занесённых землёй и снегом помещений, в которые можно было пролезть, согнувшись.

Пробравшись по камням, мы двинулись по ближним помещениям, осторожно, ощупывая дорогу под фонарями. Ничего особенного глазу не открылось: пустые старые подвалы, бывшие склады, вероятно.

Голые стены, земляные да каменные полы, кое-где остатки сгнивших в труху деревянных полок и черепки битой утвари. Холодно тут было — да, и холоднее, чем снаружи, но не было в этом холоде ничего сверхестественного.

Азалия под землёй переменилась так, что её было не узнать. Всю её рассеянность как рукой сняло: она сделалась собранной, быстрой. Поднеся фонарь к стене, она водила пальцами по швам кладки, по следам тёски на камне, разглядывала, наклонившись и щурясь даже сквозь свои очки, простукивала костяшкой, и говорила теперь коротко, по делу, без всякой растерянности.

— Тут смотреть особо не на что, — сказала она наконец, выпрямившись и по привычке сдвинув очки на лоб. — Кладка простая, грубая, хозяйственная, никакого изыска, ни резьбы, ни клейма, ни следа чьей-то руки или имени. Это склады, погреба да подсобные ходы при чём-то большем. Старо, спору нет, очень старо, но исторической ценности тут никакой: таких безымянных подвалов под любым старым местом без счёта. Ничего примечательного, обычная подземная хозяйственная утроба.

Своя мерка у меня была другая, но, как и она, я не видел в этих стенах ничего особенного. Лавка через часы тоже рассматривала комплекс, но прибавить к моему глазу ничего не могла, только разделить со мной увиденное.

[Пусто, милый. Голый камень, старый, пустой. Ни ниточки, ни искры. Не тут.]

— По моей части тоже пусто, — сказал я вслух, для Азалии и рабочих. — Стены тут ничего не несут. Артефактного здесь нет. Голый камень.

— Значит, можно спокойно это все сносить, — удовлетворенно кивнул один из рабочих.

— Легко, — кивнула Азалия.