У них ничего не было. То есть была версия самоубийства, и, если они быстро не найдут что-нибудь, способное её опровергнуть, первое дело Олега в качестве руководителя группы окажется удручающе коротким. Не то чтобы его амбиции были важнее правильного вывода. Но, будь у него выбор, он предпочёл бы, чтобы Джона Дейла убили. Это могло означать, что Дейл не был несчастен, что кто-то другой — пусть даже убийца — получил желаемое, а вдобавок дало бы молодому следователю шанс стать лучше в своей работе. Харри называл такие рассуждения холодным утилитаризмом, но сам Олег разделял эту философию. Пока поступок приносит человечеству больше добра, чем зла, его мотив не так важен. А ещё бывают поступки, которые дают человеку мгновенное наслаждение, но это наслаждение никогда не перевесит суммы долгосрочных страданий — его собственных и близких. Олег прибавил громкость, чтобы заглушить мысли, выстроившиеся в очередь за первой.

Сначала немного, потом ещё, пока давление гитарной стены не упёрлось в барабанные перепонки и не принесло желанную боль.

Он вздрогнул, когда что-то коснулось его плеча. Поднял взгляд и снял наушники.

— Где ты был? — прошептала Хельга, сонно глядя на него. На ней были пижамные брюки, руки скрещены поверх его старой футболки, на которой курящий Боб Марли изображён в футбольных шортах.

Олег прочистил горло.

— На работе.

Он сам услышал преувеличенную небрежность, с которой произнёс эти слова, и увидел, как она сразу распознала ложь.

— От тебя странно пахнет.

— Я ел марокканскую еду.

Это действительно было правдой, но он понятия не имел, мог ли запах быть связан с тем, что она почувствовала. Может быть, от него просто пахло страхом. Страхом потерять всё, если она узнает и не поверит обещанию, которому он и сам верил: это никогда, никогда не повторится. Да, он был убеждён. И останется убеждён до следующего раза. Пока всё не накопится и плотину снова не прорвёт. Странно — знать, что чего-то не существует, и всё равно верить. Олег пришёл к выводу, что это, должно быть, разновидность безумия.

По раздувшимся ноздрям Хельги он видел: она выбирает, по какой дороге пойти.

— Юлию вырвало, и у неё температура, — сказала она. — Мне нужно хоть немного поспать. Ты заглянешь…

— Да, я посмотрю, — с благодарностью перебил он.

Она кивнула, повернулась и спустилась в спальню. Олег смотрел ей вслед, думая, как хорошо они знают друг друга. Она видела ложь, но видела и его страх. Хельга была практичной женщиной и делала необходимое.

Умела отключить чувства, поняв, что они скорее помешают, и решила не паниковать, когда в тридцатипятиградусный мороз, в полярной темноте заглох снегоход, а до ближайшего дома оставалось двадцать километров по глубокому снегу.

Она понимала: если сейчас начать выяснять отношения и добиться правды, они могут потерять больше, чем могут себе позволить. Поэтому пока она будет наблюдать — смотреть, найдёт ли он выход сам. Ради детей, ради неё. Ради них всех.

Он прибавил музыку. Но она больше не действовала.

Нужно было что-то жёстче. Олег нашёл старую песню.

Первую. «I Wanna Be Sedated».

ГЛАВА 16.

Харри ждал в предрассветной темноте, притопывая. Механизм ворот загудел, из динамика донёсся голос Александры:

— Секционная. Дорогу знаешь.

Как Харри и предполагал, Александра была одна. Вернее, одна с тремя трупами. Она подняла взгляд от неприкрытого тела худой женщины, в которой он узнал Фелисию Хение, улыбнулась и направилась к нему. Почти всё в Александре Стурдзе было жёстким: резкие черты лица, румынский акцент, убранные назад и затянутые в узел чёрные, как вороново крыло, волосы, даже белый халат. Но карие глаза оставались мягкими.

— Хорошо выглядишь, — сказал он искренне.

— А ты выглядишь одиноким. — Она приложила ладонь к его щеке.

Приятно было ощутить тепло на холодной коже. Заботу. Может быть, любовь. И странно, что это ничего не пробуждало ни в нём, ни, как он полагал, в ней, хотя некоторое время они были любовниками. Впрочем, возможно, она решила застраховаться от ошибочной радости воссоединения и назначила встречу в охлаждённой комнате среди мёртвых.

— Итак, что у нас? — спросил Харри.

— Никакой светской беседы? — Она подарила ему саркастическую улыбку и с ловкостью фокусника сдёрнула простыню с секционного стола, где лежал Биргер Неслунд. На белом тучном теле виднелся Y-образный шов: живот и грудь вскрыли, а потом зашили грубой нитью. — Два выстрела: один в голову, другой в грудь. Оба, в принципе, смертельные. Но в висок выстрелили первым.

Харри наклонился, изучая отложения пороха.

— В упор.

— Да. В грудь — с чуть большего расстояния. Возможно, убийца сначала выстрелил в Неслунда, когда тот стоял, а потом встал над ним и выстрелил ещё раз, чтобы убедиться.

— М-м.

— Что значит «м-м»?

— Есть ещё что-нибудь?

— Да. Часы в желудке.

— Что?

— Мы отправили их в криминалистическую лабораторию.

— Часы в желудке, как у крокодила из «Питера Пэна»?

— Да.

— Их могли поместить или протолкнуть туда после смерти?

Она покачала головой.

— Он проглотил их при жизни. Конечно, его могли заставить. В любом случае незадолго до смерти: следов воздействия желудочного сока не было.

— И никаких признаков борьбы?

— Ни малейших.

— Ладно. Это Джон Дейл? — Харри указал на одну из двух каталок, накрытых простынями.