— Снова вторичное ядро двигателя, капитан. Кажется, оно перегревается, даже когда мы просто проводим диагностику. Никто другой не может разобраться, а у вас, кажется, есть к этому особая способность, поэтому я подумал…

— Конечно, конечно. — Сейбер кивнул и жестом предложил мужчине выйти. — Моя младшая сестра идёт на поправку, так что я пойду с тобой немедленно.

— Спасибо, капитан. — Член экипажа покинул покои Лиссы, а Сейбер последовал за ним по пятам. Прежде чем закрыть дверь, Сейбер бросил на сестру последний, долгий взгляд. Затем он ушёл, не сказав больше ни слова.

Глава 29

Меррику чертовски надоело всё это очищение, которое сводилось к сидению в кадке, наполненной молоком священной змеи тсслла, и поеданию самой отвратительной пищи, какую только могли отыскать Древние.

Будучи Киндредом, он исколесил всю вселенную и перепробовал множество инопланетных блюд, но вынужден был признать: «гранулы чистоты», которые он жевал последние три часа, были худшим и самым мерзким, что когда-либо попадало ему в рот. Снаружи их покрывала твёрдая тёмно-синяя корка, но стоило раскусить, как внутри оказывалась бледно-голубая жижа густой, слизистой консистенции с металлическим мясным привкусом, от которого его просто выворачивало.

— Всё, хватит, — резко произнёс он, поднимаясь на ноги, когда жрица Древних попыталась протянуть ему ещё одну гранулу. Бледно-голубое молоко стекало с его обнажённого тела, жрица ахнула и закрыла глаза ладонями.

— Да, я голый, привыкайте, — прорычал Меррик. — И мне уже поперек горла всё это дерьмо с ритуалами очищения. Ополосните меня и дайте поговорить со старейшинами. Сейчас же.

— Думаешь, ты готов? — Внезапно в синем шатре из листьев, где проходил ритуал, появилась мать-целительница. Позади неё стояла Элиза.

Она была закутана в огромный лист яньян, её длинные тёмные волосы мокрыми прядями спадали на спину. Лицо выражало тревогу, и через связь Меррик ясно ощутил её беспокойство.

— Готов настолько, насколько вообще возможно быть готовым, — отрывисто бросил он матери-целительнице. Взяв у жрицы, которая стыдливо отводила взгляд, ведро с водой, он смыл с себя остатки молока тсслла и вылез из кадки. Обмотав талию листом яньян, он подошёл к Элизе. — Ты как, малышка? — тихо спросил он.

— В порядке. — Она кивнула. — Просто переживаю. И слегка тошнит. Эти гранулы чистоты…

— Знаю. — Меррик многозначительно кивнул. — Они отвратительные, да? На вкус словно набиты какой-то мерзкой дрянью.

— Они продолжали их мне подсовывать, — слабым голосом сказала Элиза. — Я съела, сколько смогла, но просто… — Она поморщилась. — Надеюсь, меня не вырвет.

— С вами всё будет в порядке, — твёрдо произнесла мать-целительница. — С обоими. Гранулы чистоты необходимы для процесса очищения. И тело, и разум должны пройти через смирение, прежде чем вы предстанете перед старейшинами.

— Мы уже смирились, будьте уверены, — прорычал Меррик. — А теперь можно нам вернуть нашу одежду, чтобы поскорее закончить с этим?

Мать-целительница приподняла белоснежную бровь.

— Боюсь, что нет. Вы должны предстать перед старейшинами обнажёнными. Такими же нагими, какими были в день своего рождения.

— Обнажёнными? — Лицо Элизы мгновенно залилось краской. — Мы не можем оставить хотя бы полотенца… э-э, листья?

Мать-целительница нахмурилась.

— Ты вошла в Глубокую Синь в скудном нижнем белье священного алого цвета, оскверняя наши обычаи своей богохульной одеждой. И теперь у тебя хватает наглости говорить о скромности?

— Она говорит о скромности, потому что она и есть скромная, — огрызнулся Меррик. — Алый цвет не считается священным там, откуда она родом. Элиза не знала, что совершает богохульство.

Мать-целительница пренебрежительно махнула морщинистой рукой.

— Берегите свои объяснения для старейшин. Мне нет до этого дела. Идёмте — пора встретиться с ними и узнать свою судьбу. — Она жестом приказала следовать за ней из шатра.

Элиза последовала за матерью-целительницей и Мерриком, крепко прижимая к себе лист-полотенце и отчаянно надеясь, что ей разрешат оставить его, когда они доберутся до места назначения. Её всё ещё слегка мутило от отвратительных гранул чистоты, и ситуацию не улучшало то, что желудок и без того сводило от тревоги и страха. Мать-целительница сказала, что им предстоит отстаивать свои жизни. Элиза не раз участвовала в судебных процессах с высокими ставками, но ни один из них не решал её собственную судьбу.

Но беспокоилась она в основном не о себе, а о Меррике. Что бы ни случилось, она была твёрдо настроена: он больше не пострадает. И она ни за что не позволит ему снова брать на себя её наказания.

«Если кто-то должен расплачиваться, то это буду я, — безмолвно пообещала она себе. — Я не стану прятаться в тени и позволять мужчине, который мне дорог, снова страдать из-за меня».