Я удивленно приподнимаю брови. Неужели он действительно согласился? Я осторожно кошусь на него боковым зрением и замечаю, как он достает бургер и делает первый аккуратный укус.

— Откуда ты так детально, до единого миллиметра, знаешь все параметры моего тела?

— В этом нет абсолютно ничего сложного, — ровным, почти безразличным шепотом отзывается он. — Хрупкие руки, короткие ноги, слишком узкая талия. В профессиональном бою ты на подсознательном уровне учишься за секунды сканировать и запоминать анатомию того, кто стоит прямо перед тобой. Пройдет немного времени, и ты начнешь делать то же самое на автомате, совершенно спонтанно.

Его слова звучат невероятно рационально, логично и выверено — он произносит их без малейшей запинки или тени сомнений в голосе. И всё же… что-то внутри меня отчаянно отказывается верить в эту идеальную ложь.

Я плотнее кутаюсь в воротник своего зимнего пальто, и, между нами, снова вырастает глухая, монументальная стена молчания.

— И это и был тот самый роковой, великий вопрос, ради которого ты притащилась на этот мороз? — Артур делает глоток минеральной воды из бутылки.

Ледяной ветер безжалостно покалывает мои щеки. Я шмыгаю носом и выпускаю изо рта облачко белого пара: — Да. Именно он.

Я вполне могла бы прямо сейчас подняться, вернуться в теплое, уютное здание спорткомплекса и пить горячий чай, но… «Я ненавижу есть в одиночестве».

Та щемящая, хрупкая уязвимость, которую я только что мельком подсмотрела в его заблокированном прошлом, тяжелым якорем удерживает меня на месте, не позволяя сделать ни шагу прочь. Я вытягиваю ноги на снегу и принимаюсь бездумно рассматривать верхушки вековых сосен, покрытые тяжелыми белыми шапками. Несмотря на то, что арктический холод уже начинает медленно пробираться сквозь слои одежды, проникая в самые кости, я не двигаюсь с места.

Мысль о том, чтобы просто бросить его здесь одного на этом холме, мое тело отвергает на каком-то клеточном, базовом уровне. Артур молча жует свой обед, а я продолжаю сидеть рядом с ним в абсолютном, почти религиозном молчании.

Та пугающая, мрачная тьма, которая плотным коконом окутывает его фигуру, по всем законам логики должна была бы внушать мне первобытный страх. Она должна была бы заставить меня держать максимальную дистанцию — именно так, как умоляла Аласи. Но я физически не могу ослушаться приказов собственного тела. Он притягивает меня к себе, словно самый мощный в мире ментальный сгусток гравитации, и я просто безропотно подчиняюсь этому притяжению в своей безумной, отчаянной попытке собрать воедино разрозненные осколки прошлого и хоть немного унять этот непрекращающийся, мучительный зов инстинктов.

Словно этот опасный, угрюмый Артур соткал вокруг себя невидимую, сложнейшую паутину, которую я готова безропотно терпеть несмотря на то, что абсолютно ничего о ней не знаю. Или, возможно, всё это — лишь глупая, банальная жалость к человеку, который на самом деле всей душой ненавидит одиночество, но во время каждого приема пищи упорно уходит страдать один на заснеженный холм.

Глава 14

«Эдоардо никогда не умел справляться с паническими атаками. Его единственная реакция на них — забиться в какое-нибудь крошечное, замкнутое пространство и покорно ждать, пока шторм утихнет. Точно так же он сейчас поступает и со мной. Заперся в своем неприступном дворце и трусливо ждет моей неизбежной мести».

— Из письма № 162.

Артур

Королевство Америка

Вирджиния

Придворный библиотекарь, старик Пит, с глухим кряхтением опускает на дубовый стол очередную тяжелую стопку из пяти книг. Горб на его спине настолько деформировал позвоночник, что бедняга вынужден постоянно оставаться в согнутом положении. Он аккуратно, одну за другой, очищает потрепанные обложки специальной бархоткой. Вековая пыль мгновенно взмывает в воздух и щекочет мне ноздри; я судорожно прижимаю ладонь к губам, подавляя подступающий приступ кашля.

— Это самые старые фолианты, какие мне только удалось отыскать на нижних ярусах, дитя мое. Если стамять мне не изменяет, на самых верхних стеллажах должно быть еще несколько подобных экземпляров.

— Я и так злоупотребляю твоим безграничным гостеприимством и добротой, Пит, — я устало тру глаза ладонями.

Мне не удается сдержать короткий зевок — я заперта в этом душном книжном склепе с самого раннего утра.

— Сейчас я закончу с этими томами, а завтра, если я не слишком сильно тебя стесню, вернусь и обследую те полки, на которые ты указал.

Старик медленно поглаживает длинную, белую как лунь бороду на подбородке. Глубокие морщины вокруг его глаз разглаживаются, и он одаривает меня удивительно теплой, отеческой улыбкой: — Ну что ты, милая, о каком стеснении речь! Уже много лет никто не составлял мне компанию здесь, наверху. Время от времени сюда заглядывает какой-нибудь молодой послушник, чтобы забрать один-два тома по приказу Жрецов… но, увы, в наши дни никто больше не испытывает подлинного, живого интереса к нашей истинной истории.