— Сестренка, — шепчет он, и от его слов мое сердце рассыпается на куски.

Я опускаю его на землю, беру его личико в ладони; слеза катится по его щеке, и я стираю её большим пальцем.

— Прости… — прерывисто выдыхаю я. — Мне так жаль, правда.

Я очищаю его волосы от пыли. Лицо мальчика пересекает царапина, но он улыбается мне во весь рот. Я поворачиваюсь, и мама крепко прижимает меня к себе.

— Доченька моя. — Её голос задушен слезами.

Я растворяюсь в её запахе, который пахнет домом. Одна лишь мысль о том, что я едва не потеряла всё это, уничтожает меня изнутри. Лоффи крепко обхватывает мою ногу:

— Не плачь тоже, сестренка. Папе станет лучше.

Но невидимое лезвие в груди продолжает кромсать мне сердце, и его осколки превращаются в слезы, текущие по лицу.

Никто не тронет мою семью.

Никто.

Больше никогда.

— Семья господина Ханса Дорси?

С замершим сердцем я поднимаюсь на ноги. Лоффи перестает рисовать, а Мари бросается вперед.

— Это мы, говорите, — отвечает мама дрожащим голосом.

— Ему повезло. У него перелом ноги, но он поправится. Удар не задел жизненно важные органы… — Вздох облегчения срывается с моих губ. Врач продолжает шевелить губами и что-то говорить, но я его больше не слышу. Я прижимаю руку к сердцу; кислород вновь наполняет легкие, а удушающая тяжесть растворяется без следа. — …КТ отрицательная, но ему придется остаться под наблюдением как минимум на три дня.

— Мы можем его увидеть? — лепечу я.

Он кивает и указывает рукой на коридор:

— Прошу, я вас провожу.

Мари вытирает слезы платком и убирает его в карман. Я беру Лоффи за руку, и вместе мы следуем за доктором. Зона ожидания в больнице кишит такими же семьями, как наша, — все они ждут новостей, способных облегчить их боль после этой внезапной трагедии. Мы проходим мимо вереницы коек, на которых лежат другие пострадавшие от взрывов — с загипсованными ногами и вывихнутыми плечами. Я пытаюсь заслонить Лоффи обзор: его глаза испуганно блуждают среди всей этой крови, а пальцы сжимают мою ладонь всё сильнее. Я поглаживаю его по спине, пока мы не доходим до палаты номер 301. Врач жестом приглашает нас войти; Лоффи выпускает мою руку и вбегает внутрь, мы поспешно следуем за ним.

— Настоящих Дорси так просто не сломить, — посмеивается Ханс своим густым голосом, который я никогда прежде не была так счастлива слышать.

Его правая нога полностью обездвижена гипсом от кончиков пальцев до самого колена, а лоб обмотан белым бинтом. Лоффи усаживается на его здоровую ногу и бросается отцу на шею. Мари обнимает его, и слеза скатывается по её щеке, наконец отпуская страх, который держал её в оцепенении все эти часы.

С повлажневшими глазами я смотрю на них со стороны — они как прекрасная картина, которую я боюсь осквернить, и застываю на пороге. Я смакую каждую секунду этой чистой, невероятной сцены. Ханс щекочет Лоффи, тот брыкается и заливисто хохочет:

— Мама, останови его!

Мари ласково щиплет мужа за правую щеку:

— Ох, и кто это тут у нас был непобедимым героем?

Улыбка касается моего лица, и прежде чем я успеваю это осознать, слезы катятся по щекам. Я едва не лишилась всего этого. Людей, которые приняли меня, когда у меня не было даже имени; которые научили меня быть кем-то, когда я понятия не имела, кто я; которые поддержали меня, когда мой разум превратился в чистый лист. Они дали мне личность, новые воспоминания и дом, за который можно зацепиться, чтобы не чувствовать себя пустотой. И я едва не потеряла их навсегда.

Ханс ловит мой взгляд:

— Чего ты там стоишь с такой кислой миной? — Он раскрывает объятия. — Не хочешь обнять старика?

Я подхожу к краю постели, и он притягивает меня к себе, сгребая в охапку вместе с Лоффи и крепко прижимая к своей груди. Ручка Лоффи гладит меня по плечу, Мари наклоняется и целует меня в лоб.

— Теперь вся семья в сборе, — шепчет она.

И что-то в моем разбитом сердце наконец срастается воедино.

Я стою перед дверью дома Олсенов, пока ледяной ветер покалывает кончик носа. Делаю вдох и стучу. Ручка поворачивается влево, и на пороге появляется Аласи. Осунувшиеся щеки, волосы собраны в хвост, на плечах — черный кардиган до самых колен.

— Ясмин… — шепчет она с легким удивлением в голосе.

— Парни здесь?

Она моргает:

— Д-да, они внутри. Проходи, не стой на пороге.

Я не могу не заметить небольшой марлевый повяз на её левой руке — тот самый, из-за которого я несколько дней изнывала от чувства вины, будучи уверенной, что покалечила её. А она просто потешалась надо мной. Я сглатываю горький привкус, разливающийся во рту, и молча киваю. Иду за ней в гостиную под тяжестью её изучающего, внимательного взгляда.

— Хочешь присесть? — Она указывает на кожаные диванчики.

— Я постою.