К моменту, когда Макани и Боб уехали из «Колёс в колёсах» — незадолго до одиннадцати утра, — тяга к океану была не слабее, чем при пробуждении, когда она увидела расписанные облака и позолоченный утренний свет. Мастерская стояла в глубине от гавани, но за считаные минуты она могла оказаться на полуострове Бальбоа. На его оконечности был сёрф-спот под названием «Ведж», где Тихий океан нередко взмывал к берегу с пугающей мощью. В экстремальные дни сёрферы гибли на камнях у волнолома, перекрывающего вход в канал, и потому, бросая вызов этим волнам, она чувствовала смертельную ставку всем телом, чувствовала связь со всеми, кто живёт ради любви к этому полёту и кто ярче всего ощущает правду вечности, когда становится единым с вечным морем.

С её идеального гавайского детства на острове Оаху и до сегодняшнего дня лучшим другом Макани оставался океан — тот, что не прятал ничего худшего, чем акулы и отбойные течения. Он был не способен на расчётливую ложь. Даже у Боба при всей его сладости и преданности имелась собственная повестка, а у моря — никакой.

В любой другой день, когда доска уже лежала на заднем сиденье в мягком виниловом чехле, она бы оставила Боба на попечение сотрудников и поехала на своём стритроде — полностью кастомизированном, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» 1954 года — прямо на «Ведж». Но этим вечером к ней должен был прийти мужчина на ужин — первая за долгое, одинокое время надежда на романтику, да что там, лучший шанс за всю жизнь, — и ей предстояло подготовиться.

Боб ехал на переднем сиденье.

Вместо «Веджа» она позволила себе короткую поездку в ту часть Корона-дель-Мар, которую местные называли «Виллидж», взяла большой латте, припарковалась у бордюра на Океанском бульваре и уселась с Бобом на скамейке в прибрежном парке. Она смотрела, как клинья пеликанов режут воздух, лишь изредка взмахивая крыльями; как стая дельфинов уходит на юг сквозь глубину, прошитую солнечными блёстками; как гладкий прибой ломается на пляже и оставляет филигрань пены на отступающей воде.

Допив латте, она выбросила стаканчик в урну и, ведя Боба на поводке, направилась к машине — и в этот момент уберегла одну молодую женщину от серьёзного падения, а вместе с тем впустила в день темноту.

Незнакомке было около тридцати: блондинка в бейсболке, в жёлтой майке, плотно облегающей фигуру, в белых шортах умного кроя и в беговых кроссовках — типичная конфетка для глаз, вовсе не редкость в богатых кварталах Ньюпорта. К поясу у неё был прицеплен iPod, провод тянулся к левому уху, а шаг её оставался беспощадно ровным — шаг девушки, которая знает социальную и финансовую цену хорошо прорисованных мышц и которой ещё нужно намотать немало миль, прежде чем она позволит себе обед из дыни и тонких ломтиков итальянской ветчины. Лицо было сжато в гримасе суровой решимости. За обтекаемыми солнцезащитными очками, должно быть, глаза смотрели строго вперёд — с решимостью человека, который не смеет оглянуться.

Возможно, женщина была потеряна в музыке, которую гнала себе в ухо, а возможно, её отвлекали мысли, которые Макани вскоре прочтёт: размышления об убийстве и о награде, которую оно принесёт. Она не услышала двух грубых — и, возможно, накуренных — подростков, нарушавших сразу несколько городских правил, когда они накатили на неё сзади, улюлюкая и горланя, соревнуясь, кто сумеет ехать на скейтборде безрассуднее: они мчались бок о бок, размахивали руками и норовили задеть друг друга в надежде выбить соперника из равновесия.

Парк сейчас был почти пуст, и мальчишки были так же слепы к женщине, как она — к ним. Только Макани видела их троих и неизбежность столкновения.

Она схватила блондинку за руку и рывком стянула с тротуара на траву, пока подростки, грохоча колёсами и визжа идиотским смехом, пронеслись мимо. По инерции бегунья несколько шагов шаталась вместе со своей спасительницей, рискуя запнуться о пса и поводок, — и только потом они удержали равновесие.

Оглядываясь вслед скейтбордистам, блондинка процедила:

— Тупые мелкие засранцы.

Сначала Макани не могла вымолвить ни слова: она заглянула в крысиный лабиринт сознания незнакомки и увидела в самом центре комнату без окон, где женщину держали в цепях — истязали и морили голодом до смерти. Эта комната существовала где-то на самом деле — так же реально, как этот парк и отвесно падающее солнце, сжавшее позднеутренние тени. Реальна была и жертва — в отчаянном состоянии, бледная, исхудавшая, с провалившимися глазами, — и блондинка ненавидела её с такой яростью, что желала пленнице медленной и мучительной смерти.

— Кому-нибудь надо отрезать им их жалкие писюны, — сказала незнакомка. — Чтоб урок усвоили.

Макани в ужасе отдёрнула руку — от того, что увидела. Её всё ещё трясло от шока, и она спросила:

— Почему?

Блондинка, глядя на свою спасительницу сквозь чёрную пластиковую дугу очков, которая не показывала ни цвета глаз, ни тем более выражения в них, сказала: