Подхватив её под мышки, он поднял Сару к себе на колени и прислонил к своей груди. Когда он потянул её вверх, Сара застонала, и Тиллинхэст чуть не остановился, чтобы узнать, чем он ей причинил боль. Он знал, однако, что ей было больно от всего, и что будет только хуже. Теперь её туловище было направлено вверх, а голова покоилась на его плече. Левой рукой Тиллинхэст взял пакет и перочинный нож. Он переложил пакет в другую руку и ножом отрезал верхний угол. Почти сразу он понял, что это была ошибка. Регулировать поток из углового отверстия будет очень трудно. Он устроит беспорядок. Но возвращаться было поздно. Ему придётся постараться изо всех сил.

Указательным и большим пальцами правой руки он зажал обрезанные края пакета, чтобы жидкость не выливалась. Он чувствовал её запах, но ему нужно было сохранять концентрацию. Другой рукой он взял Сару за подбородок и приоткрыл ей рот. Хотя она была без сознания и в основном расслаблена, в бездействующих мышцах её челюсти была ужасающая эластичность, которая казалась ему отвратительной. Глубоко вдохнув через рот, чтобы успокоиться и не быть сбитым с толку запахом жидкости в пакете, Тиллинхэст изменил хватку на голове Сары, чтобы удерживать её рот открытым. В другой руке у него был пакет. Постепенно — вот как нужно было действовать. Он не хотел, чтобы она захлебнулась.

Тиллинхэст сохранял хватку на обрезанных краях пакета и поднёс его близко к губам Сары, затем наклонил. Тонкая струйка жидкости вытекла. Он налил ей в рот, возможно, чайную ложку. Он выпрямил пакет, чтобы остановить поток, и подождал. Сначала ничего. Затем раздался хрип, и на секунду он испугался, что она вдохнёт жидкость. Затем она проглотила, и проглотила снова.

Он подождал, затем налил ещё одну чайную ложку. Сара проглотила почти сразу. Когда он снова наклонил пакет, руки Сары поднялись, чтобы схватить его. С закрытыми глазами и расслабленным лицом Сара держала пакет и прикладывалась ртом к обрезанному краю. Тиллинхэст поддерживал его рукой, но в этом больше не было необходимости — Сара делала это сама.

После этого Тиллинхэст подержал её ещё немного, пока не убедился, что она всё проглотила и вряд ли её вырвет. Затем он снова уложил её, положил подушку под голову и натянул одеяло до подбородка. На щеках появился слабый розовый румянец; дыхание входило и выходило легко. Он собрал мусор с тумбочки и отнёс вниз, где положил в кухонную печь.

В окно пробивались первые лучи рассвета. Тиллинхэст вернулся в кабинет работать над своим признанием.

Я испытывал огромный дискомфорт в дни после возвращения из дома Лины Браун. Я всё ещё был очень болен, и боль в спине иногда была настолько сильной, что я не мог лежать неподвижно, иногда почти незаметной. Я ещё не знал, что со мной происходит, и тогда я думал, что величайшая часть моих страданий — это чувство вины за то, что я сделал с ней. Я едва мог выносить это. Конвей навестил меня вскоре после моего возвращения, и я знал, что он обеспокоен моим состоянием. Я не мог дать ему удовлетворительного объяснения моему поведению за ужином, и я видел блеск страха в его глазах, когда я заикался о лихорадке и духоте комнаты, о желанном облегчении холодного воздуха снаружи. Когда он спросил, где я был в последующие дни, я сказал, что не помню. Моё физическое состояние тоже было плохим — я похудел; я, должно быть, выглядел ужасно. Но я не мог успокоить его — я едва мог говорить с ним. Я хотел, чтобы он оставил меня. Я чувствовал, что ему достаточно только взглянуть на меня, чтобы увидеть мой грех, и я боялся его отвращения и осуждения. Слова проповеди моего отца звенели у меня в ушах. Это было сводящим с ума.

Примерно через четыре дня после возвращения я сделал нечто очень глупое. Мои намерения, я думаю, были благими, по крайней мере учитывая то, что я уже сделал. Я хотел как-то загладить свою вину перед ней, исправить ущерб. Я написал ей письмо и вложил в него одно из депозитных свидетельств моего отца, которое он хранил в кабинете. Сумма составляла сто долларов, сейчас почти ничего, но в те дни значительная. Я едва мог позволить себе это, но это было ничто по сравнению с тошнотворной тошнотой моей вины. Я отправил письмо в её дом и почти сразу пожалел об этом. Я пытался, по сути, отозвать его, но было слишком поздно. Я даже заходил к дому, но всё было темно и закрыто, и я не осмелился подойти.