— Куда мы пойдём? — сказала Сара, следуя за ним, когда он лавировал между столиками.

— Просто домой, — сказал Тиллинхэст.

Когда они вернулись в дом, Тиллинхэст зажёг свечи в гостиной и завёл часы. Свечи догорели почти до конца. Он пошёл на кухню за новыми. Он услышал, как Сара двигается, скрипят половицы под её ногами. Он вернулся в гостиную и увидел Сару, сидящую на диване, со старой коробкой из-под обуви на коленях. У него сердце ушло в пятки, его охватила тошнотворная смесь ужаса и стыда, которую он помнил с детства, когда его заставали за чем-то родители. Удостоверения личности. Свидетельства о рождении и паспорта, и водительские права, которые он последовательно использовал, чтобы объяснить себя, своё постоянное присутствие. Что он мог сказать ей? Что это старые семейные вещи? Что он очень похож на своего отца, деда? Тиллинхэсту захотелось броситься к ней и выхватить коробку, но он остался на месте в дверях. — Где ты это нашла? — спросил он.

— Вон в том ящике, — сказала Сара. В её речи появилась лёгкая невнятность. Она перебирала вещи в коробке, листы пожелтевшей бумаги, маленькие сшитые книжечки.

— Ты рылась в моих вещах, — сказал Тиллинхэст.

Сара пожала плечами. Не поднимая глаз от коробки, она сказала: — Ты солгал.

— Прости?

Она сунула руку в карман джинсов и достала что-то. Оно блеснуло в свете свечи. Она протянула ему. Тиллинхэст не сразу понял, что это. Он приблизился и протянул руку, и Сара уронила предмет ему в ладонь. Он узнал прикосновение, тяжесть, форму. — Мои часы, — сказал он. Прошло так много времени с тех пор, как он держал их, но они, казалось, идеально ложились в ладонь, почти сразу согреваясь там. Когда он думал о своей жизни, он думал об одной нити, протянутой через целый континент — о чём-то настолько тонком, размотанном на таком огромном расстоянии, что утверждать какую-либо преемственность по всей её длине, говорить, что один конец осмысленно связан с другим, казалось абсурдом. Но часы! Это было похоже на то, как если бы он сжимал себя вместе, как будто на мгновение он мог почувствовать, что тот молодой человек, которым он когда-то был, и то существо, которым он стал сейчас, могли быть одним целым.

— Это было в коробке, — сказала Сара. — Со всеми мелкими вещами. Кольцами и прочим. У мамы это было.

Тиллинхэст повертел их в руке, рассматривая гравировку на задней крышке. Преподобный С. Тиллинхэст.

— Извини, — сказала она. — Я сломала их. Я не хотела. — Она снова посмотрела в коробку. — Это всё ты, — сказала Сара. Она подняла паспорт в бумажной обложке. — Разные имена, но твоя фотография.

— Да, — сказал Тиллинхэст. — Это всё я.

— В этом сказано, что ты родился в 1950, — сказала она. — А в этом — что ты родился в 1925, и тебя зовут Тейт Лиланд.

— Да, — сказал Тиллинхэст. — У меня их много.

— В этом свидетельстве о рождении, — сказала Сара, говоря медленно, потому что она одновременно читала, поднося бумагу близко к лицу, — сказано, что ты родился в 1865. А в этом, — она подняла тонкий белый лист, — сказано, что ты родился в 1984 и тебя на самом деле зовут Джордж Сканлан.

— Да, — сказал он.

— Ты преступник? — спросила она.

— Не совсем, — сказал Тиллинхэст. Он был, конечно, но, возможно, не в том смысле, который она имела в виду.

— Где ты взял всё это? — спросила она.

Тиллинхэст откинул голову назад и посмотрел на пожелтевший потолок, на трещину, идущую от края лепной розетки к углу у окна. — Большинство я купил у фальшивомонетчиков. Пару я сделал сам, но я не очень хорош в этом. А теперь они стали более совершенными, так что я не думаю, что смогу делать это и дальше.

Сара закрыла глаза и кивнула про себя. Её руки держали коробку на коленях. — Зачем они тебе? Зачем тебе старые? Зачем тебе что-то, где сказано, что ты родился в 1865?

— Они помогают мне ориентироваться в мире, — сказал он.

— Это не совсем ответ, — сказала Сара.

— Нет, наверное, нет, — признал Тиллинхэст. Он попытался снова. — У меня очень необычный образ жизни.

— Необычный образ жизни, — повторила Сара.

— Да, — сказал Тиллинхэст.

— И сколько тебе лет на самом деле? Ты не можешь быть таким старым.