— По крайней мере, выслушай меня. Вспомни! Сегодня мы знаем правду благодаря показаниям… Набиля. Когда твой отец вышел на мостик, твоя мама уже прыгнула.

— А мой отец гнался за ней! Это ничего не меняет, Нина. Он бил её, отбирал у неё все деньги.

— Он был алкоголиком! С тех пор он вылечился, понес наказание, отсидел шесть лет в тюрьме. Он изменился. С тех пор как вышел из тюрьмы, он работает на одной и той же работе — докером на силосах. Сейчас он хороший человек! Ты обещаешь, что подумаешь?

Я пожимаю плечами.

— Если это тебя порадует. Почему ты так хочешь, чтобы мы помирились? Ради него?

— Нет, ради тебя! Он нужен тебе гораздо больше, чем ты нужна ему.

Мы подошли к «Куаутемоку. - Влюблённые целуются на фоне мексиканского парусника, бесспорной звезды «Армады.

— Не думаю, Нина. Педагоги в тюрьме очень хорошо обо мне заботились, не хуже тех, кто заботился о нас в «Прерии. - Они нашли мне отличную работу, чтобы я могла реинтегрироваться сразу после освобождения. Кассирша в «Шопи» на площади Вье-Марше. И квартиру на улице Бон-Энфан, менее чем в ста метрах оттуда. Видишь, мне никто не нужен.

— Даже я?

Я опускаю глаза, чтобы ты не увидела, как мои слёзы во второй раз смачивают этого лилового монстра Тинки-Винки.

— А у тебя есть Феликс. Именно он, а не я, будет нуждаться в тебе.

51 Антуан

Мне никто не нужен.

У меня почти такое ощущение, будто я и не вышла из тюрьмы. Или будто живу в чуть более просторной тюрьме, внутри старинных крепостных стен города Руана. Тюремщики поняли, что больше нет нужды следить за мной: я стала покладистой, послушной и уступчивой.

Я серьёзно и усердно выполняю работу, которую мне нашли. Ровно в 8:30 я сажусь за кассу; весь день улыбаюсь покупателям; свои сорок пять минут перерыва я использую, чтобы прогуляться — никогда далеко, перекусывая салатом на фоне голубей на площади Кафедрального собора или аббатства Сен-Уэн; когда коллеги просят меня, я помогаю им распаковывать коробки и наполнять их прилавки. Никто не может мне ничего предъявить. Завтра меня могут освободить за хорошее поведение. Освободить от чего? Освободить от жизни?

Вечером я возвращаюсь домой, немного задержавшись в квартале Бон-Энфан, мне нравятся граффити, тромп-л’ой, рисунки, которые расцветают повсюду в этом альтернативном квартале — так его называют в газетах, — это создает у меня иллюзию, что я не единственная потерянная душа, что всех сумасшедших поместили в одну часть тюрьмы между городскими валами: в крыло для невменяемых.

Потом я возвращаюсь домой. Тридцать квадратных метров под крышей, с лифтом. Педагоги из пенитенциарной системы не обманули меня! Они даже предложили мне микроволновую печь, - Минитель» и телевизор. Я от всего отказалась! Они выглядели удивлёнными. Разве нельзя реинтегрироваться в общество без бытовой техники? Мне хватает моих компакт-дисков, которые я слушаю на повторе, пока они не поцарапаются, как виниловые пластинки, или мои потрепанные книги…

В конце концов они поняли и смирились с тем, кем я стану, хотя мне ещё нет даже двадцати трёх лет. Старая дева! Старый носок. Старый призрак, чьё простыня пожелтеет. Старая роза, лепестки которой завянут.

Без шипов, без сока, без мечты.

Мне никто не нужен.

Я просто поступаю, как все: буду считать проходящие дни, ожидая смерти.

Однако сегодня вечером я задерживаюсь в квартале Бон-Энфан немного дольше. Каждая улица решила украситься цветами одной из национальностей, входящих в состав «Армады. - Моя улица усыпана бразильскими флагами «ауриверде. - Это отвлекает меня на мгновение, всего на мгновение, а потом я открываю дверь своего дома.

Как только я ставлю ногу внутрь, я по глупости чуть не поскользнулась. Какой-то идиот испачкал крошечный вестибюль! Старый паркет покрыт ковром из лепестков — разноцветный дождь, словно какой-то садовод-любитель принес срезанные цветы, нагроможденные в прорванный мешок для мусора. Я осторожно пробираюсь к лифту.

Как только дверь открывается, моя нога зависает в воздухе из страха раздавить…

… букет цветов, оставленный внутри!

Я с удивлением рассматриваю впечатляющий букет из роз, лилий и орхидей, усыпанный гипсофилой. Моей первой мыслью было, что один из соседей забыл его и скоро вернётся за ним, но тут я заметила листок, засунутый между стеблями. Я наклонилась, придержала дверь и прочитала:

Для Офелии.

Я сразу узнаю твой почерк, Антуан, почерк прилежного ученика, слишком округлый, с буквами «L, - похожими на крылья, - F» — как пропеллеры, и кружочками вместо точек над «i.

Прости меня, Офелия,

Уверяю тебя, клянусь, я пытался забыть тебя, пытался возненавидеть тебя, но у меня не получилось. Прости, я даже пытался ненавидеть тебя, но стало ещё хуже: это тебя я люблю!

Это тебя я люблю, Офелия, даже если моя семья больше не хочет слышать о тебе,