— Тогда дай мне продолжить. Лазарь информировал Джо о ходе расследования, он также читал ему письма от Фолетт — это была единственная связь между Джо и его дочерью. Когда Лазарь умер, за несколько месяцев до того, как Джо вышел из тюрьмы, он завещал ему это досье. У Джо тогда возникла очень простая идея, поскольку Фолетт по-прежнему отказывалась встретиться с ним: писать дочери, выдавая себя за Лазаря. Это не должно было быть сложно подражать его дрожащему почерку, да и у Джо было время попрактиковаться. Таким образом, он был уверен, что она ему ответит. Он смог бы изложить свою позицию. Кстати, в своих письмах он не переставал умолять Фолетт простить своего отца, настолько, что Фолетт или любой, кто читал эти письма, мог бы догадаться об этом. Но это не сработало, Фолетт не простила, хотя и продолжала писать Лазарю. Он постепенно стал немного похожим на своего отца. Джо это устраивало.

Я посмотрела на часы. Пятьдесят секунд.

— Это отвратительно!

— Нет, Нина. Джо сделал это из любви, и…

— Я не о Джо говорю! Джо невиновен, ты сам мне это сказал. И даже если Мая покончила с собой, потому что боялась его, он отбыл свой срок в тюрьме. Я говорю о тебе! Почему ты ничего не сказал полиции?

— Потому что у меня с собой были наркотики и…

— А потом? На следующий день? Через неделю? Через месяц?

— …

— У тебя осталось тридцать секунд, Карим. Ты не говоришь мне правду.

— …

— Двадцать секунд. Я не могу начать новую жизнь с лжи. Я слишком много страдала, я избавлю от этого своего ребенка. Выбор за тобой.

— Это и мой ребёнок тоже, Нина.

— Ты мне не ответил, у тебя осталось десять секунд.

— Ты не имеешь права разлучать меня с моим ребёнком! Он наш общий! Он…

— Пять секунд, Карим, решись.

Я повернула ручку двери кабинета доктора Белькруа. Я надеялась, что Карим что-нибудь скажет. Я просто хотела иметь возможность ему доверять.

— Я хочу войти с тобой, Нина. Это мой ребёнок. Это моё право!

Ноль секунд.

— А кто тебе доказал, что он твой?

И я закрыла за собой дверь гинекологического кабинета.

50 Нина

Мы обе гуляем по набережной Руана, вернее, все трое, только вот твой малыш Феликс уже не бодрствует, он уснул в коляске за четверть часа до фейерверка. Ничто не смогло его разбудить — ни финальный залп, ни сирены кораблей. Он сжимает в своих маленьких кулачках свою игрушку Тинки-Винки. Я подумала, что мне снится сон, когда обнаружила эту ужасную фиолетовую плюшевую игрушку с экраном на животе и антенной на голове.

— «Из глубины своей темницы, — объяснила ты мне, — ты хотя бы избежала Телепузиков! Девять мам из десяти были бы готовы поменяться с тобой местами! - Это самый идиотский сериал в истории, мы все в итоге превратимся в идиоток.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю, как ты маневрируешь коляской среди прогуливающихся людей, толпящихся на набережной. Вдали слышу, как толпа аплодирует концерту Фауделя. Твой Феликс будет смотреть фейерверк на следующей «Армаде, - ему просто придётся подождать пять лет — пять лет — это ничто, когда ты свободен и полон нетерпения; твой Феликс поцелует свою первую подружку на «Армаде, - когда ему исполнится тринадцать, а потом впервые переспит с другой — на «Армаде, - когда ему исполнится восемнадцать. Она будет задавать ритм его жизни, как когда-то задавала ритм нашей.

— Ты больше никогда не видел Карима?

Я задала этот вопрос резко, пока твоя коляска терпеливо стояла перед толпой зевак у «Дара Млоджежи, - польского трёхмачтового корабля.

— Нет!

Категоричный тон твоего ответа не помешал мне настаивать.

— А он не пытался увидеть своего ребенка?

— Да! Но я устояла. И, поскольку я постоянно повторяла ему, что это, возможно, не его ребенок, он в конце концов устал.

Я смотрю на Феликса, на его чёрные вьющиеся волосы и маленькое загорелое личико: точно, ты зачала его не от финского моряка.

— Но он же действительно его, правда?

Ты наклоняешься над коляской, чтобы я не видела, как ты плачешь, но я не могу не заметить слезу, падающую на живот Тинки-Винки.

— Конечно. В моей жизни никогда не было никого другого. Ни одного мужчины, кроме Стиви.

Ты выпрямляешься. Я обнимаю тебя. Толпа течет вокруг нас, мы защищаем коляску, как две мамы-чайки, борющиеся с течением.

— Ты расскажешь мне, что случилось, Нина? Когда захочешь.

Ты высушиваешь слезы на ветру.

— Да! Не волнуйся, это все в прошлом, я хорошо живу без него. У меня хорошая работа, хорошие коллеги, несколько хороших друзей, я строю себе хорошую маленькую жизнь — это уже неплохо, учитывая, с чего я начинала. Именно это повторяет мне Бене, когда приходит пообедать со своей маленькой Зией. Что я — её самая большая гордость!

Я сдерживаюсь. А я, наверное, её самое большое разочарование. Мы подошли к «Миру. - Матросы играют на скрипках на палубе. Я вижу, как ты колеблешься.

— Джо тоже иногда приходит пообедать. Он рассказывает Феликсу истории о пиратах. Если вдруг ты…

Мой крик, наверное, заставил все русские смычки соскользнуть со струн.

— Нет, Нина! Ни в коем случае!

Ты удаляешься, включив пятую скорость на своей «Макларен» — это действительно марка твоей коляски, — но не сдаёшься.