Я жду, долго жду, пока, наконец, из динамика слева от ворот не раздаётся громкий голос.

— Убирайся!

Я удивлена. Не ожидала, что именно ты меня встретишь.

Так ты вернулась, Консуэло. Из Стокгольма? Из Рио? Из Токио? Твой голос продолжает лаять.

— Убирайся! Зачем ты пришла нас беспокоить?

Видимо, путешествия сделали тебя ещё более вульгарной. Я смотрю в камеру. Я должна выглядеть как можно более решительной.

— Я просто хочу войти. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Если ты не уберешься отсюда немедленно, я вызову копов.

— Лучше позвони своему отцу. Это дело между ним и мной.

— Не повезло, его здесь нет!

— А твоя мать? А… а твой брат?

— Убирайся, говорю тебе. Или я натравлю на тебя наших трех доберманов. Видишь, из-за таких подонков, как ты, мы в конце концов стали предпочитать разводить боевых собак, а не ангорских кошек.

Ты что, даже научился пользоваться иронией?

Я не шевелюсь, продолжаю смотреть в камеру.

— Я сосчитаю до трех, — нервничаешь ты, — а потом позвоню в полицию.

— Не утруждайся, может быть, они уже в пути.

— …

Ты не можешь не заметить мою широкую улыбку.

— А? Ты не в курсе? Против твоего отца возбудили дело. Хищение средств. Говорят, он оплатил всё это — твой замок, твоё образование, ваших ангорских кошек — на деньги таких бедных подонков, как я.

Ты сделала долгую паузу. Ты не залаяла, не хихикнула — это может означать только одно, Консуэло: я попала в цель! Наверное, не в первый раз такие слухи доходят до твоих ушей.

— Ты ещё здесь, Консуэло? Ну, откроешь мне?

— Нет. Я сама выйду!

Менее чем через минуту ты стоишь передо мной — без добермана и без телохранителя, просто накинув длинное меховое пальто поверх отвратительного спортивного костюма, в котором, наверное, ты и разгуливала по дому. Ты не открыла ворота, а проскользнула через боковую дверь. Ты указываешь на меня пальцем.

— Я разберусь с тобой до конца, Офелия. Множество людей уже пытались очернить моего отца, но никому это не удалось. Так что возвращайся жить в своей грязи, вместо того чтобы приходить и пачкать дом тех, кто живет порядочно. Никогда больше, слышишь меня, никогда больше ты не переступишь порог моего дома.

Ты подходишь ближе, сжимаешь от ярости свои два маленьких кулачка, я догадываюсь, что ты просто умираешь от желания врезать мне одним из них по лицу.

Подойди ближе, Консуэло, прошу тебя.

Ты поднимаешь руку, я хватаю тебя за запястье.

Четыре года в тюрьме, дорогая, я в этом опытна!

Заломом руки я заставляю тебя развернуться, крутиться, как волчок, а потом прижимаю к себе. Тебе этого мало, ты сопротивляешься, как обезумевшая.

Еще один поворот, ты корчишься от боли, пока моя левая рука рыщет в сумке. Тебе больно, твой локоть хрустит, зубы стучат, но ты все еще сопротивляешься, тебе даже кажется, что удастся вырваться, ты мобилизуешь последние силы, чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку… как раз перед тем, как почувствовать, как холодное лезвие ножа прижимается к твоей шее.

Ты мгновенно замираешь.

Я чувствую, как дрожит всё твоё тело, словно у курицы, умнее среднего, которая поняла, что ей сейчас перережут горло.

— Никогда не говори «никогда, - Консуэло. Мы спокойно войдём к тебе домой. И поговорим.

62 Рассказ Нины То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Под пешеходным мостом проезжают автомобили. Непрерывный поток машин, мотоциклов и грузовиков, который усиливается к концу дня. Карим опускает глаза и сосредотачивает взгляд на машинах, которые то замедляются, то ускоряются. Какой смысл следить за этими железными остовами? За этими мимолетными судьбами? Потому что ты не хочешь смотреть мне в глаза? Я знала тебя более разговорчивым, Карим, более смелым.

Я отступаю назад и прислоняюсь к перилам пешеходного моста.

— Посмотри на меня, Карим. Я хочу знать правду!

Ты наконец поднимаешь на меня глаза. Я готова поклясться, что внутри ты плачешь. Просто у тебя слишком много гордости, чтобы не дать прорваться дамбе твоего самолюбия.

— Я не могу, Нина! Я не могу тебе ничего сказать. Иначе я тебя потеряю.

— Это уже случилось, Карим. Ты меня потерял.

Плотина начинает давать трещины. Ты пристально смотришь на меня влажными глазами.

— Ты действительно так думаешь?

Если ты думаешь, что я поддамся твоим глазам побитого пса… Тебе предстоит не просто наводнение, а гроза, шторм, 8-я сила ветра. Должен же быть циклон, названный в честь меня, Нина.

Я хватаю тебя за воротник кожаной куртки и трясу.

— Черт возьми, Карим, ты наконец решишься заговорить?

Ты не реагируешь. Ты, главарь, ты, ужас, ты, дилер, который терроризировал всех ребят из квартала Сорано, — и тебя можно трясти, как сливовое дерево, и мять, как бумажный носовой платок. Я тебя больше не узнаю, Карим… Но я знаю, как заставить тебя во всём признаться.