Они стояли так, застывшие, и тяжесть этого невозможного выбора давила им на плечи.

— Это то, для чего я создан, — произнес Седрик. — Это единственное, в чем есть смысл.

Элирия издала тихий, сломанный звук, и Седрик понял, что победил. Ему стало интересно, слышит ли она, как от этого звука рушится его сердце.

— Ты ошибаешься, — прошептала она. — Ни в чем из этого нет смысла без тебя.

Слова отозвались в его крови точно наихудшая из молитв. Если они продолжат в том же духе, он потеряет решимость. Дрогнет. И они потерпят поражение.

«Еще только один взгляд», — подумал он, всматриваясь в ее пылающие зеленые глаза, в огонь, горящий там — совершенно иной, чем тот, что тлел у него в груди. Он впитывал то, как северное сияние озаряет ее волосы, переливающиеся цвета подсвечивают каждую прядь, заставляя их сиять — фиолетовым, серебряным, зеленым и золотым.

Он смотрел на нее и видел ее. Ее. Не воительницу, не Призрака. Не подругу, не союзницу, не сестру и не скорбящую бывшую возлюбленную. Просто её. И он знал, что все, о чем он думал, все, чему его учили, вся тяжесть, которую он нес с самого детства — все это неправда, не истина.

Вот это. Вот это было настоящим.

Лорд Черч так сильно ошибался на ее счет. Насчет них всех. И если он ошибался в этом, в чем еще он был неправ?

Пальцы Седрика скользнули по кончику растрепанной косы Элирии, зажимая барвинковые пряди между костяшкой и подушечкой большого пальца. Ее миндальный аромат заполнил его ноздри, и это отозвалось ударом прямо под дых. Он знал с первой же секунды, когда увидел ее, с того самого мига, когда запах сахара и яда проник в его чувства — она станет его погибелью.

Вот только все вышло совсем не так, как он себе представлял.

«Всего один взгляд», — твердил он себе. Этого будет мало. Этого всегда будет мало. Но если не сейчас, то когда?

А потому, не давая себе времени усомниться, потерять мужество или подумать об этом хотя бы еще одну секунду, Седрик подался вперед и накрыл ее губы своими.

Он целует меня.

Его губы на моих губах — он пленяет меня, приковывает к месту. Сначала мягко — несмело, нежно.

А затем наши губы сливаются с отчаянной страстью — в жажде. Это столкновение ярости, печали, сожаления и желания.

Невероятного желания.

Я бегала от желания — истинного желания — целых двадцать пять лет. А до того годы и годы жила за глухими, неприступными стенами. Я высекала двери для Эвандера и Кит. Окна для своей семьи. Но они были крошечными, контролируемыми, и я всегда сама решала, останутся ли они открытыми или закроются наглухо.

Мне следовало знать, что он обрушит все эти стены до основания.

Мои губы приоткрываются, и его аромат обугленного сандала окутывает меня, а пальцы заплетаются в его волосах, притягивая ближе. Он пахнет огнем, силой и светом. Он теплый, и рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Его рука обнимает мою талию, и он…

Дрожь прошивает все мое тело от пальцев ног до кончиков крыльев, потому что его пальцы касаются и их тоже, лениво скользя по самому краю. Его прикосновение к крыльям — первое, что я ощутила со времен, когда Эвандер отправился в Испытания. Я всегда думала, что это приведет меня в ужас, что знакомое ощущение от чужих рук повергнет в панику.

Но ничего подобного не происходит.

Даже прежде ничего похожего я не чувствовала.

Словно тепло струится прямо из кончиков его пальцев, его огонь озаряет мои крылья. Не обжигает, не испепеляет.

Освещает.

Он не погребальный костер. Он — домашний очаг.

Он — мой дом.

И он принадлежит мне.

— Элль, — шепчет он, и я снова содрогаюсь. Мое имя на его языке делает со мной что-то невероятное. Я это ненавижу. Я это люблю. Я этим брежу.

Нежно — так нежно — он зажимает мое крыло между пальцев, лениво поглаживая край подушечкой большого пальца, пока его губы скользят к моему уху, к шее. И это тепло устремляется ниже.

Жар собирается в самом центре моего тела, чуть ниже пупка, и не будь я так уверена, что Аурелия наблюдает за каждым нашим движением, поджидая, когда мы сделаем этот невозможный выбор, думай я, что мы одни… Я бы уложила его прямо здесь, на этот пол. Я сорвала бы с нас обоих эту одежду, которая кажется слишком тесной, слишком сковывающей. Я сжала бы его между бедер и сделала бы все, чтобы он понял, что значит жить по-настоящему.

Я показала бы ему абсолютно все.

Я дарю его губам еще один трепетный поцелуй, а затем слегка отстраняюсь, чтобы утонуть в жаре его взгляда. Мои глаза вычерчивают золотистый ободок на его радужках, прочную линию челюсти, шрам, рассекающий верхнюю губу — напоминание о его разрывающем сердце прошлом.

Он улыбается мне, пока северное сияние раскрашивает закат на его прекрасной золотистой коже.