Его другая рука берет в плен вторую щеку, полностью контролируя мою голову. Я чувствую призрак его губ над своими, треск энергии там, где его нос почти касается моей кожи. Но он не целует меня. Еще нет. Я не понимаю, чего он ждет, но, несмотря на взгляды остальных, у меня пальцы на ногах поджимаются в туфлях. Я хочу его губы на своих. На самом деле, я нуждаюсь в этом. Я почти готова сама преодолеть это расстояние, когда слышу его шепот:

— Держись. Пожалуйста, просто… держись.

Держись? Что это значит?

Я приоткрываю глаза и вижу лицо Роуза совсем близко — с выражением, которое можно описать только как отчаянное, мучительное и… полное тоски? Но тут я замечаю кое-что позади него.

В углу стоит маленький серый мальчик-призрак, наполовину утонувший в тенях. Его лицо искажено жестокой усмешкой, он держит маленькое зеркало, поверхность которого покрыта трещинами, словно мозаика. Но в стекле есть изображение. Лицо.

Я прищуриваюсь и едва могу разобрать размытые знакомые щеки и веснушки на носу, глаза, открыто застывшие в смерти, лицо, лишенное крови, ледяная озерная вода, плещущаяся вокруг вьющихся волос. Мое собственное лицо. Мертвая в воде озера.

Мне кажется, меня сейчас вывернет наизнанку.

— Прошу прощения. — Я вырываюсь из хватки Роуза и вскакиваю со стула, хотя знаю, что не должна, хотя это нарушает все правила обеда с Королевой. Я не могу оставаться в этой комнате ни секунды больше. Я слышу, как Роуз встает вслед за мной и поспешно бросает что-то, извиняясь за наш уход, и направляется следом.

Оказавшись в коридоре, я сгибаюсь над пустой урной на пьедестале и молюсь, чтобы она не была очень старой или дорогой.

— Синклер?

Я отстраняюсь, и он замирает, увидев мое лицо. Перед глазами до сих пор стоят эти картины — видения, знамения, призраки, что бы это ни было. Я не могу доверять собственным глазам, собственному разуму. А зрелище моих собственных мертвых глаз, смотрящих на меня… Это казалось чем-то большим, чем просто призрачный трюк. Все это казалось таким реальным.

— Скажи мне что-то правдивое, — прошу я, отчаянно пытаясь вернуть почву под ногами.

Его лицо смягчается, по нему пробегает тень понимания. Он делает шаг вперед.

— Ты на ужине с моей семьей. Я ухаживаю за тобой, чтобы моя мать не убила тебя. Ты собираешься помочь мне выяснить, что убило моего отца, чтобы мы могли избавиться от татуировки-шипа, и чтобы никому из нас не пришлось умирать.

Это сходится, но приносит лишь слабое облегчение.

Меня снова выворачивает в урну. Роуз подходит сзади, осторожно отводя мои волосы от лица.

— Прошлой ночью ты убила человека пальцами ног, а теперь не можешь вынести ужин с моей семьей?

Я вытираю рот запястьем.

— В моем супе были жуки. Огромные, уродливые, черные. Ты их не видел?

— Нет, — отвечает он.

— А дворецкие? У них были… лица?

— Разумеется, были.

Я качаю головой.

— Думаю, я схожу с ума. — Я не знаю, что и думать. Я знаю лишь то, что видела.

Он тяжело вздыхает.

— Ты не сходишь с ума.

Он поглаживает меня по спине, придерживая волосы, — этот жест настолько добрый и настолько непривычный, что у меня снова начинает кружиться голова.

— Я не понимаю, — бормочу я.

Медленно я выпрямляюсь. Ноги кажутся ватными, а мир странно кренится.

— Я скажу тебе правду, если ты пообещаешь больше меня не бить, — говорит он.

Я грубо фыркаю.

— Размечтался. — Я немного спотыкаюсь, и Роуз крепче сжимает меня в объятиях.

— Тише, — говорит он. — Ты такая же, когда пьяна? Святые, я бы хотел на это посмотреть.

— Я умею держать удар, — защищаюсь я, хотя за всю жизнь пробовала алкоголь всего дважды — когда Сериз украла бутылку портвейна из школьного погреба на мой день рождения, и на маскараде в канун Дня Всех Святых.

— Я расскажу тебе правду, но сначала ты не поймешь. Поэтому требую: держи вопросы при себе, пока я не закончу. Поняла?

Я издаю неопределенное ворчание, и он, по-видимому, принимает это за согласие продолжить.

— Есть причина, по которой моя мать так одержима идеей найти всех мейг и уничтожить их. И дело не в том, что она считает вас всех предателями. Моя мать — мейга.

Я поднимаю на него глаза.

— Что?

Он закрывает глаза и сжимает переносицу пальцами. — Я же сказал не задавать вопросов…

— Твоя мать — мейга? — я почти визжу, и он шикает на меня. Шепотом требую:

— Когда именно ты собирался мне об этом сказать?

— Достаточно скоро, — отрезает он.

— Ты не считал эту информацию важной? У нас шесть дней, Роуз.

— Я знаю, — рычит он. Внезапно он хватает свое левое запястье, срывает пуговицы на рукаве и задирает его до локтя. — На кону и моя жизнь тоже, помнишь?

Он тычет татуировкой мне в лицо, и это шокирует — не только сама зловещая метка, но и вид его кожи, которую он постоянно прячет под слоями одежды. Я замолкаю.

Он опускает руку и встречается со мной яростным взглядом.