Медведиц во владениях хватает, и ни одна еще не ушла искать кого-то получше, всё равно бесполезно. Каждую весну приходили новые, из дальних краев, о каких он и запахов не знал, а медвежата по округе рождались крупными и головастыми, один в одного, характером сплошь в отца. Пройдет десяток лет, и в этих лесах не останется медведя, который не приходился бы ему родней, и мысль эта грела хозяина даже среди зимы, в самой глухой части сна.

Сильнее его на свете не существует никого, и это не бахвальство, а простое устройство мира, вроде смены времен года. Медведь в лесу главный зверь, а он главный медведь, вот и вся наука. Осенью, когда он объявляет эти земли своими, голос катится от гребня до самых топей, и лист с деревьев сыплется, а низина потом до ночи сидит тихо и переваривает услышанное. Кто сомневается, может подойти к сосне и примериться к отметинам, сосна стоит на месте, вход свободный.

Ладно, если уж совсем честно, а с самим собой можно, один все-таки был. Не здесь, далеко, в другой части леса, и сюда он не ходит, в этом хозяин убеждал себя каждый вечер, укладываясь спать. Собственно, ради этого в свое время и пришлось перебираться в здешние болота, комары тут злее, зато между ним и прежними землями легло столько дней пути, что даже самый упорный ветер не дотащит сюда знакомый запах, вернее, знакомое отсутствие запаха.

Переезд, понятно, был не бегством, короли не бегают, короли расширяют владения, а здешние болота давно нуждались в крепкой лапе. Расширился он, правда, в один день и налегке, ну так долгие сборы королям и не полагаются.

Да и всё равно там не нравилось, какой-то неправильный лес, ну и на окраинах жить не королевское занятие. Просто тот лес однажды разом замолчал посреди дня, без всякой грозы, и сквозь сосняк по прямой пошло что-то тяжелое, деревья ложились у него с дороги сами. Всякий зверь в округе сгинул за считанные вздохи, а хозяин был молод и о бегстве даже не подумал, встал на дыбы и набрал воздуха для главного своего рева, лоси от такого приседают на месте. Рев так и не вышел.

Из сосняка вышел двуногий, из тех, что живут за лесом в деревянных берлогах, только этот был больше любого виденного, и шерсть у него росла не с той стороны головы, сверху голо, снизу густо. Ростом он уступал хозяину, и это не значило ровным счетом ничего. Пахло от него неправильно, точнее, не пахло вовсе, ни страхом, ни съеденным, а внутри у этого зверя ровно гудела сила, какой не бывает ни у чего живого. Древний медвежий страх пришел раньше всякой мысли, из тех времен, когда он сам прятался под мамкин бок от зимнего волка.

Дальше память сохранила кусками. Двуногий подошел вплотную и растянул пасть, показывая зубы, в глазах у него плясали красные искры, а лапы, все четыре, отказались хозяина слушаться. Собственно, сюда он точно не дойдет, а о том дне можно просто не вспоминать и будет хорошо.

Малинник на сухой поляне был лучшим, что имелось в новых владениях, и лучшим, что вообще бывает в жизни. Кусты стояли стеной в два роста, ягода вызревала крупная, с коготь, и во всей низине не рождалось смельчака, готового сунуться сюда хотя бы за опавшей ягодкой. Птицы и те облетали полянку стороной, а если какая по молодости и садилась на куст, то чирикнуть не решалась, сидела молча и набиралась ума, а улетала уже повзрослевшей.

Последние дни в низине было неспокойно, с дальнего края доносился грохот и трещали деревья, а один раз кто-то из подданных орал на весь лес дурным голосом. Хозяин тогда прислушался и постановил, что королевская проверка подождет до завтра, не горит же. Назавтра проверка отложилась еще раз, уже как-то сама, и никакой трусости в этом не было, просто дел много, малина вон сама себя не съест.

Сегодня он забрался в самую гущу и ел, подмяв для удобства пару кустов. Сгребал лапой сразу гроздьями, с листьями и паутинками, лист дает горчинку, а горчинка оттеняет сладость, в ягодах хозяин понимал толк, и спорить об этом в лесу было некому. Сок стекал по морде, солнце грело набитое брюхо, над поляной висела блаженная сытая тишина, и мир был устроен правильно, весь целиком, от свежих борозд на сосне до последней недоеденной ягоды.

— Ну привет, — ласково прошептали за самой спиной.

Хозяин коротко обернулся всем корпусом, готовый порвать нахала пополам вместе с его шепотом, и заготовленный рев тихо умер на полдороге. У малинника, чуть склонив лысую голову, стоял тот, из-за кого в свое время пришлось перебираться в болота. За все годы он ничуть не поменялся, разве что шкуры на нем осталось хорошо если половина, висела она рваными лоскутами, а в лапах он держал здоровенное глиняное корыто, и зачем ему корыто, хозяин думать отказался.

— Ты извини, я тебя просто не помню, — двуногий шагнул ближе и широко оскалился, а в глазах его сверкнули красные огоньки. — Но мы же с тобой друзья, да?

Ужас рухнул разом, от ушей до хвоста, и вымыл из головы всю королевскую породу до последней капли. Лапы вросли в мох намертво, сердце заколотилось где-то в глотке, и стало ясно, что бежать бесполезно, от такого не бегают, от такого переезжают, да и это, если по правде, помогает ненадолго. А дальше организм ответил сам, ровно как в прошлый раз.

Двуногий перевел взгляд чуть ниже и одобрительно кивнул.