Я окидываю взглядом коридор, пока не замечаю справа имя, вытравленное на матовом стекле.

Эдмунд Миллс, адвокат.

Один только шрифт отдает профессиональным занудством. В стиле Харгроувов.

Секретарша прерывает печать на полуслове, стоит мне распахнуть дверь. Ее брови изумленно ползут вверх при виде слегка растрепанных волос клиентки, мотающейся по городу еще с предрассветных часов.

Ладно, я слегка преувеличиваю, но по ощущениям мчалась сюда целую вечность.

— Переговорная справа, — указывает она вглубь коридора.

Имя не спрашивает. И так знает. Наверняка Уита отправляли сюда уже трижды, просто чтобы убедиться: я не торчу в приемной, ожидая, пока за мной придут.

— Спасибо, — бормочу я себе под нос.

Я шагаю по коридору к двери из матового стекла и замираю прямо перед ней.

Сквозь стекло виднеются силуэты: безупречная осанка матери, Уит, теребящий обручальное кольцо, и Слоун, барабанящая ногтями по столу.

Прижавшись ладонью к стене, я делаю медленный вдох; он не приносит настоящего спокойствия, а лишь в очередной раз напоминает, почему я стараюсь не задерживаться дома надолго.

Как и ожидалось, в ту самую секунду, когда переступаю порог душной, под стать остальному офису, переговорной, головы синхронно поворачиваются в мою сторону.

Во главе стола восседает Эдмунд Миллс. С последней встречи в его волосах прибавилось серебра, но он по-прежнему облачен в костюм, отхимчищенный до предсмертного хруста последней нитки. От него исходит особая аура человека, настолько долго ведшего дела богатых семейств, что в конце концов и сам уверовал в принадлежность к их кругу.

По левую руку сидит моя мать.

Марго Харгроув совершенно не похожа на женщину, только что потерявшую мать. Невозмутимая и непреклонная. Она перехватывает мой взгляд, и в глазах мелькает то, что я безуспешно пытаюсь расшифровать вот уже тридцать лет.

— А вот и она. Пробки? — интересуется Уит, кивая на пустующий рядом стул.

— Ага, поезда на Красной ветке встали, и...

— Что ж, раз ты наконец на месте, можем приступать, — безжалостно проходится катком по моим весомым оправданиям мать.

— Можно было бы и догадаться выйти пораньше, раз встреча назначена на девять утра понедельника, — чеканит Слоун, не удосужившись поднять глаза.

— Я и вышла, говорю же, Красная ветка...

— Мы и так отняли у мистера Миллса слишком много времени, — мать поднимает руку в жесте, который всю жизнь рубил любые споры на корню. — Прошу, Эдмунд, давайте начнем.

Под столом Уит ободряюще прижимается коленом к моему, словно говоря:Расслабься. Отпусти ситуацию. Мы же оба знаем: тебе не победить.

И он прав.

Слоун с матерью выступают единым фронтом, сколько себя помню: Мини-Марго и оригинал разделяют выведенную на подкорке уверенность в том, что я – слабое звено. Убеждена, титул они официально присвоили в тот самый день, когда в тринадцать лет я покрасила волосы в фиолетовый.

Мистер Миллс выпрямляется в кресле и раскрывает лежащую на столе картонную папку. Затем бросает на меня взгляд.

— Рад снова вас видеть, Хедли. Вы выросли настоящей красавицей.

Я вежливо улыбаюсь в ответ.

— А теперь приступим к делу.

Привычное напряжение, неизменно наполняющее комнату вместе с присутствием родственников, тугим обручем стягивает грудь, мешая дышать.

Последние два десятилетия бабушка безраздельно главенствовала в семье, и то, что она оставляет, способно кардинально изменить жизнь.

Я пришла не ради денег или акций, не ради особняка на озере Мичиган и не ради пентхауса на Голд-Кост.

Мне не нужны ни драгоценности, ни достойная музеев коллекция произведений искусства.

Не скажу, будто то, что я надеюсь унаследовать, – какая-то мелочь. Откровенно говоря, речь идет о ее величайшем сокровище. Но, по крайней мере, на это единственное наследство не претендует никто из присутствующих.

Мысли уносятся вдаль, пока мистер Миллс вдумчиво и методично перечисляет имущество покойной.

Львиная доля состояния отходит матери.

Все, что когда-то принадлежало деду, достается Уиту – неудивительно.

Детям Слоун и Уита отписан внушительный трастовый фонд: доступ к деньгам они получат по достижении двадцати пяти лет при соблюдении ряда условий.

Собрание картин переходит в руки Слоун, которой позволяется любоваться ими и восхищаться, но категорически, ни при каких обстоятельствах, не разрешается продавать.

Уит получает дом на озере – вместе со всей прислугой, – однако в случае увольнения кого-либо из персонала автоматически лишается прав на недвижимость.

Квартира в городе достается матери, но с одним условием: три уик-энда в году она обязана выставлять проживание в ней на аукцион в пользу любимого бабушкиного благотворительного фонда.

Уже одно это должно было стать тревожным звоночком.

К каждому пункту прилагается условие.