— На обходах врачи постоянно сменяли друг друга. Я говорил с каждым, но брать на себя ответственность никто не хотел. Нас всё время кормили обещаниями: вот выйдет на смену старший врач, доктор аль-Рашид, тогда и разберёмся. Утром пятого дня она наконец появилась. К тому моменту Бернадетт уже стонала так, что я был всерьёз встревожен. Но и доктор аль-Рашид упорно твердила: ничего серьёзного быть не может. Она лишь прощупала живот и увеличила дозу обезболивающего. Это, понятно, не помогло, и тем же вечером боль стала настолько невыносимой, что доктору аль-Рашид пришлось снова вскрывать живот.

Нимайер стиснул зубы, сглотнул, борясь со слезами.

— У Бернадетт оказалась кишечная непроходимость, — выдавил он, стараясь говорить как можно тише. — Швы разошлись, желудочный сок излился в брюшную полость. Всё было воспалено. Она умерла в ту же ночь от заражения крови.

По щеке у него всё-таки скатилась слеза.

— Её смерть можно было предотвратить — нужно было только отнестись к нам всерьёз.

Он несколько раз сжал кулак, комкая салфетку.

У Килиана свело желудок. История звучала трагически, и он искренне сочувствовал собеседнику — тем более что рассказ слишком напоминал операцию его собственной дочери.

— Звучит, конечно, как явная врачебная ошибка, — заметил он и почувствовал, что у него самого сел голос. — Вы обращались к уполномоченному по правам пациентов?

Нимайер смахнул слёзы и хрипло рассмеялся.

— Вы это серьёзно? — отозвался он. — Сами же знаете, как это бывает. Из такого мигом вырастает многолетняя тяжба, которая тянется целую вечность и пожирает уйму денег. А в какой-то момент кончаются и нервы, и силы, и средства. Врачи всегда оказываются в выигрыше — что бы ты ни предпринимал. Они стоят друг за друга и твердят, что всё было сделано как надо. Как мне доказать обратное?

— И всё-таки ваша жена четыре дня жаловалась на сильные боли. Вы могли бы запросить экспертизу.

Нимайер мученически усмехнулся.

— В итоге будет, скажем, три или четыре заключения, и все отчасти противоречат друг другу. — Он подался ближе. — Беда в том, что эти экспертизы пишут опять-таки врачи. И они прекрасно понимают: формулировать надо осторожно — иначе у коллеги пойдут уголовные последствия, которые могут стоить ему карьеры. А ведь никогда не знаешь, не понадобится ли однажды такое заключение тебе самому и кто будет его составлять… Разве не так?

Килиан молча кивнул. Точно. Именно так всё и было с моей дочерью.

— Если уж браться, мне нужен был бы судмедэксперт, которому я могу доверять и который провёл бы независимое вскрытие. Но для этого больница должна была бы сама подать на себя заявление, — продолжал Нимайер. — Да и тогда из этого ничего бы не вышло.

— А если бы всё-таки вышло? — спросил Килиан.

— Что ж, в этом случае… я получил бы пару тысяч, ну, может, и сотню тысяч евро компенсации морального вреда. Но сделали бы эти деньги меня счастливее? — Он горько покачал головой и пожал плечами. — Наоборот. Я чувствовал бы себя последней дрянью оттого, что нажился на смерти собственной жены. — Он махнул рукой. — А Бернадетт всё равно не вернёшь.

Мудрое решение — и единственно верное. Ровно такое же я сам принял много лет назад.

— Тогда зачем мы здесь сидим? Вам нужен кто-то, чтобы выговориться?

— Нет, спасибо. Через одну из этих ваших так называемых разговорных терапий я уже прошёл. — Нимайер подался вперёд и понизил голос до шёпота. — У меня другой план, как добиться справедливости.

У Килиана засосало под ложечкой.

— А я хочу его услышать? — нерешительно спросил он.

Нимайер пропустил вопрос мимо ушей. Он окинул взглядом зал, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал ослепительно блестящий скальпель, который положил рядом с правой рукой Килиана.

— Единственное, что поможет мне и этому миру, — это месть. — Он отдёрнул ладонь и кивнул на лезвие. — Я решил убить доктора Алейну аль-Рашид. Именно этим скальпелем.

В горле у Килиана мигом пересохло.

— Вы что, издеваетесь? — прохрипел он.

— Нет, я говорю совершенно серьёзно. Рассмотрите скальпель как следует, можете спокойно взять его в руку. Не исключено, что наша милая докторша именно им и запорола операцию вашей дочери… или операцию моей жены. А если и нет — тоже неважно. В этом всё равно есть нечто красиво-символичное, не находите?

— Нет, — выдавил Килиан.

— Возьмите же его, — повторил Нимайер. — Почувствуйте холод стали в ладони и представьте, как он рассекает мышцы, сухожилия, артерии. Вот это я называю справедливостью.

— Вы безумец, — отчеканил Килиан.

— Разве? Я точно знаю: при моей нынешней жизненной ситуации и с моей биографией — за убийство в состоянии аффекта и при хорошем поведении — я выйду из тюрьмы через два года. Оно того стоит.

Подошла официантка с заказом. Килиан поспешно набросил салфетку поверх скальпеля, не прикасаясь к нему. Девушка расставила тарелки: T-bone-стейк, medium rare, для Килиана и большое блюдо салата с креветками для Нимайера.

От одного вида и запаха еды Килиана замутило. Сегодня я больше ни куска не смогу проглотить.

— Уберите эту штуку! — прошипел он, едва официантка отошла.

Но Нимайер не реагировал.