Фостер облизывает губы, и я поддеваю его подбородок пальцем, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Доверься, — я поднимаю ладонь. — Я знаю, как это тяжело, но мы вместе растим малыша, — снимаю его руки со своих бедер и кладу на едва округлившийся живот. — Нам необходимо понимать друг друга.

Он завороженно смотрит на наши переплетенные руки на животе. Мои маленькие ладошки поверх его больших.

— Ты знал, что у малыша сейчас формируются черты лица и мышцы? — его ладонь поглаживает бугорок.

— Серьезно?

— Если он в маму, то прямо сейчас он или она очень внимательно за мной наблюдает.

— А мне кажется, улыбается.

Я даю время на раздумья, пока он мягко поглаживает мой живот.

— Родители развелись, когда нам было девять, — он так и не поднимает на меня глаз. — Первое время делили опеку поровну. Но когда нам исполнилось одиннадцать, они нас разделили. Я уехал жить к отцу, а Деккер остался с матерью.

Его внимание все так же приковано к моему животу, длинные пальцы скользят по округлости, а затем он чуть приподнимает край футболки, чтобы коснуться теплой кожи.

— Отец увез меня на юг, потому что там бейсбольный сезон длится дольше. В первое Рождество после переезда мы встретились, но потом начались сплошные отговорки, почему не можем приехать домой. Отец таскал меня по спортивным лагерям, на дополнительные тренировки, и мне нельзя было ничего пропускать. Мама ни разу не приехала навестить. Они с Деккером так и остались в Филадельфии. Нас просто растили порознь. У нее не было времени тогда, с какой стати я должен находить его сейчас?

Его пальцы легонько постукивают по моему животу, и Фостер наконец поднимает глаза.

— На один из моих дней рождения она пообещала, что они с Деккером приедут. Помню, как я ждал. Думал: вот оно, наконец-то она увидит, как я играю, а тогда выдался отличный сезон. И она просто не появилась. А потом я вижу, как Деккер выкладывает фотки с крутой новой битой и тортом из какого-то ресторана, где они вместе праздновали.

Сердце разрывается при мысли о том, каково ему было пережить такое.

— Я не хочу иметь с ней ничего общего. Не хочу, чтобы ребенок с ней знакомился. Да и зачем? Чтобы она присылала открытку раз в год? Разве это отношения? То, что она заявилась сюда сразу после того, как новости просочились в прессу... мне это нахрен не сдалось. Пусть ждет, пока Деккер обзаведется детьми, и играет с ними в бабушку.

Его гнев абсолютно оправдан, и грудь болезненно сжимается от сочувствия.

— Теперь я все понимаю, и никогда не стану заставлять общаться с ней. Я вообще не считаю, что кровное родство автоматически делает людей семьей. Но ты бы не хотел с ней просто поговорить? — он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю вставить ни слова. — Не ради нее, а ради себя. Высказать, как сильно ее поступок ударил по тебе. Возможно, это помогло бы отпустить боль.

Он фыркает и проводит рукой по моей голове, заправляя прядь волос за ухо.

— Вот поэтому и не хотел рассказывать. Ты выросла в идеальной семье, знаешь только любовь. Не пойми неправильно, но я не думаю, что ты способна это понять.

Кажется, я начинаю понимать природу его колючести. Фостеру просто проще никого не подпускать близко.

— Можно задать вопрос? — спрашиваю я.

— Ну, ты и так уже содрала с меня кожу. Думаю, еще один вопрос не добьет, — он смеется, но в смехе нет ни капли веселья.

— Почему ты решил, что недостаточно хорош?

Он набирает в щеки воздух и с шумом выдыхает.

— Черт, решила сразу сыпать соль на рану, да?

Я наклоняюсь и обнимаю его. Фостер обхватывает меня за талию и прижимает к себе.

— Прости.

— Не извиняйся. Думаю, ты вполне сгодишься на роль моего нового психотерапевта.

Значит, раньше он к кому-то обращался?

— Я был недостаточно хорош, чтобы она боролась, чтобы оставила у себя, чтобы воспитывала – мать бросила меня, но вцепилась в брата. Это огромная, зияющая рана. Я пытаюсь скрыть ее маской, но, как и у тебя с историей про «перевалочный пункт», она все еще там, под слоями шрамов.

Я сжимаю его еще крепче.

— Мне жаль, Фостер. Жаль, что она так поступила. Жаль, что заставила тебя так себя чувствовать.

Он поглаживает меня по спине.

— Спасибо.

Я отстраняюсь и вижу в его глазах нечто, пугающе похожее на облегчение.

— Если бы ты не надавила, я бы никогда не рассказал. Но почему-то и правда стало легче от того, что ты знаешь, — признается он.

— Смотри-ка, какие мы взрослые.

— Ты на меня хорошо влияешь. И прости... что утащил оттуда, от парней... вел себя так, будто ты моя собственность. Этому нет оправданий, но меня просто накрыло, и я хотел поскорее свалить, но при этом хотел, чтобы ты была со мной.

Я улыбаюсь. Фостер даже не представляет, как эти слова бьют прямо в сердце.

— Я всегда буду рядом. Но в следующий раз, может, просто скажешь: «Эй, Келли, давай свалим. Вдвоем»?

Он кивает.