«Ты построила собор из моего разрушения…

Затем научила меня умолять на коленях…»

Её глаза мгновенно смягчаются, и что-то в моей груди ослабевает при виде этого. Беспокойство в её позе всё ещё там, похоронено под тем спокойным терапевтическим самообладанием, которое она так хорошо носит, но я вижу веру под ним.

Она верит, что я могу это сделать. Она всегда верила в меня.

Осознание обрушивается на меня, когда мои пальцы движутся быстрее по струнам, хрипота в моём голосе становится глубже. Звук, исходящий из меня, больше не кажется отрепетированным. Кажется, меня разорвали на части. И где-то между одной строкой и следующей я перестаю выступать для Алексея. Я начинаю петь против него. Сдвиг едва заметен сначала, но через несколько секунд энергия в комнате меняется.

Интересно, из-за слов или из-за того, как я их пою?

Разговоры затихают, усмешки исчезают. Люди перестают смотреть на меня как на развлечение и начинают смотреть так, будто пытаются понять, что, блядь, происходит перед ними.

Потому что это не сдача. Это грёбаное предупреждение, завернутое в музыку.

Мои глаза на мгновение скользят к Алексею без намерения.

Мгновенное сожаление.

В тот момент, когда я вижу его сидящим там с этим забавным выражением, Влад рядом, а Эрик смотрит на меня, жестокий монстр впивается в мой позвоночник так быстро, что почти роняет меня на колени. Моё дыхание перехватывает на полпути через куплет, когда я начинаю терять себя. Это как холодная вода, заливающая лёгкие.

Подчинись. Выступай. Убей.

Слова скользят по моему черепу его голосом, и моя рука почти пропускает следующий аккорд.

Блядь.

Гитара дрожит против моего тела, когда паника пытается вползти в мою грудь, и на одну ужасную секунду я чувствую, как соскальзываю обратно в тот стул. Обратно в подвал. Обратно в ту версию себя, которая существовала только чтобы пережить то, что они со мной делали.

Затем я нахожу Эмму.

Её твёрдые глаза впиваются в мои мгновенно, и я цепляюсь за эту связь. Я сосредотачиваюсь на её лице и мягкости её губ. Воспоминание о её пальцах, переплетённых с моими, пока снег кружился вокруг нас на задней террасе домика. И о том, как я занимался с ней любовью после, говоря ей, как сильно я, блядь, люблю её. Нуждаюсь в ней. Её лицо когда-то было болью, а теперь оно — мир. Я смотрю в эти медово-карие глаза и чувствую, как всё встаёт на место.

Реальность стабилизируется, дыхание выравнивается. И когда мои пальцы ударяют по следующему аккорду, он звучит громче и сильнее, чем раньше. Я закрываю глаза на мгновение, прежде чем спеть финальный куплет прямо в тишину, повисшую над комнатой.

«Ты можешь вырезать своё имя на моих костях…

Но они никогда не были твоими, чтобы хранить.

И я лучше умру тысячу смертей,

Чем стану тем, в ком ты нуждаешься».

Мой голос идеально срывается на последней строке, грубый и разрушенный так, как ни одна студийная запись никогда не сможет воспроизвести. Финальный аккорд вибрирует по комнате, когда мои пальцы замирают на струнах.

Ошеломлённая тишина следует, и когда мой взгляд снова сталкивается с Алексеем, он усмехается. Его забавляет моя борьба. Потому что он искренне верит, что победил, хотя он ещё не победил.

Затем голос Нико трещит в моём наушнике, задыхающийся и трясущийся от неверия. — Она сделала это. — Всплеск статики, затем его голос прорезается снова, громче и почти смеясь. — Она, блядь, сделала это.

Чистое облегчение проходит через меня.

Свобода. Настоящая свобода.

Затем атмосфера внутри зала меняется мгновенно. Охрана начинает двигаться сквозь толпу с внезапной целью. Гости оглядываются в замешательстве, голоса резко поднимаются под музыку. И у первого ряда Алексей медленно поднимается на ноги.

Он всё ещё спокоен и улыбается, но в его глазах теперь что-то убийственное, чего не было раньше.

О, блядь.

Он догадался?

Мурашки бегут по моим рукам под его взглядом, но это не потому что обусловливание снова вступает в силу. Это потому что я знаю этот взгляд. Это взгляд, который у него бывает прямо перед тем, как кто-то умирает.

Рэйф двигается до того, как я. Одна рука ловит запястье Эммы, пока другая исчезает под его пиджаком. — Мы уходим, — ровно говорит он в наушник, хотя под спокойствием теперь есть край. — Все двигаются. Сейчас.

Толпа ещё не до конца осознала, что происходит. Сбитый с толку смех всё ещё разносится по частям банкетного зала, пока охрана начинает заливать сцену скоординированными рядами.

Алексей не перестаёт смотреть на меня. Затем его губы изгибаются. И вдруг каждый инстинкт в моём теле начинает кричать.

— Джуд, — резко говорит Эмма, внезапно оказавшись передо мной.

Я двигаюсь.