Поскольку вечеринки не планировалось, мы работаем с тем, что есть у нас дома. Я наряжаю твою жену сексуальной кошечкой. Мы будем в "Самогоне", как только закончится эта занудная игра

Я смотрю на телефон.

Сексуальные. Котенок.

Толпа взрывается вокруг меня — мы забили, — но шум не заглушает стук в моих ушах.

Мне нужно, чтобы эта игра закончилась. Быстро.

Последняя четверть затягивается. Каждая игра длится вечность. Каждый тайм-аут - это акт жестокости, пытающий меня.

Когда звучит финальный свисток, "Бобкэтс" выигрывают со счетом 28: 14. Я встаю со своего места прежде, чем звук стихает. Поскольку моя нога зажила и мне не нужно было водить Пейтон, я приехал на "Дукати". Итак, пока все остальные застревают в постигровом дорожном кошмаре, я пробираюсь сквозь вереницу машин и выезжаю на открытую дорогу. Мотоцикл урчит подо мной, отзывчивый и нетерпеливый, разъедая асфальт между мной и Лунным светом.

Парковка дайв-бара уже наполовину заполнена, когда я подъезжаю. Я заглушаю двигатель и снимаю шлем, позволяя свежему ночному воздуху охладить мою кожу.

Внутри на стенах, обшитых деревянными панелями, гудят неоновые вывески пива. Группа парней играет в бильярд за столиком в углу. А телевизионные экраны, установленные над головой, показывают основные моменты игры "Бобкэтс", но их приглушили, чтобы освободить место для живой кантри-группы.

Освещение достаточно тусклое, чтобы размыть края, скрыть износ, которым отмечена каждая поверхность. Пространство пульсирует в полутьме: переполненное, хаотичное, живое.

Я оглядываю зал и нахожу Пейтон у бара в окружении Лайлы и Эммы. Они делают шоты, со стуком ставят стаканы на стойку и смеются, как переодетые маньяки.

У меня перехватывает дыхание.

Лайла не преувеличивала насчет костюма.

На Пейтон узкие черные брюки, которые подчеркивают каждый изгиб, из-за которых я пытаюсь не сойти с ума. Черная рубашка с длинными рукавами облегает ее торс. На щеках у нее нарисованы черные бакенбарды, а кошачьи ушки торчат на макушке, уютно устроившись в темном хаосе кудрей.

Ее волосы распущены. Ниспадают на плечи. Ниспадают волнами, в которые мне хочется погрузить пальцы.

Рядом с ней блистает Эмма в красном платье, красной помаде и пластиковой повязке на голове с дьявольскими рожками.

Вместо этого Лайла пошла на полнометражный фильм ужасов. На ней белая ночная рубашка с оборками и длинными пышными рукавами. Ее кожа мертвенно-бледная, под глазами темные круги. Она хорошо изображает викторианское привидение.

Я направляюсь к ним, когда Реми Эванс выходит перед троицей со своей фирменной ухмылкой. Он самый большой кокетка в Блу Кресент Харбор. Но этот мужчина не просто рассказывает о хорошей игре — он доводит ее до конца. Я сбился со счета, скольких женщин он очаровал без одежды.

Он останавливается перед Пейтон и говорит что-то, что заставляет ее рассмеяться.

Волна иррационального жара разливается по моей груди. Всплеск собственничества настолько острый, что пугает меня.

Это глупо. Я знаю, что это глупо. Пейтон никогда бы не пошла домой с Реми Эвансом. Она не из тех, кого можно покорить очаровательной улыбкой и несколькими умными репликами. И даже если бы это было так, даже если бы наш брак был фальшивым, она бы не позволила другим думать, что выставляет меня дураком.

И она не моя собственность. Она мне не принадлежит.

Но знание всего этого не мешает территориальному инстинкту пробираться когтями вверх по моему позвоночнику.

Реми наклоняется ближе к Пейтон. Его рука ложится на стойку рядом с ее рукой, небрежно, но так намеренно.

Я наблюдаю за ее реакцией. Она все еще улыбается, но вежливо. Общение. Не грязная, безудержная ухмылка, от которой у нее расплываются щеки и появляются морщинки на кончике носа.

Эта улыбка - моя.

Эта мысль пускает корни прежде, чем я успеваю ее вырвать.

Это идиотское и незрелое желание, зарождающееся в моем нутре. Желание пещерного человека пройти туда и отметить свою территорию. Напомнить всем в этом баре, что женщина в кошачьих ушках - моя жена, что она каждую ночь засыпает в моих объятиях.

Но я все равно собираюсь это сделать.

32

32

ПЕЙТОН

Текила прожигает яркий след в моем горле, прогоняя тепло, уже разлившееся в животе после первых двух глотков. Я со стуком ставлю пустой стакан на стойку рядом с бокалами Эммы и Лайлы, и мы втроем разражаемся смехом. Она возникает из ниоткуда и отовсюду, подпитываемая лаймом и солью, а также тем, что я нахожусь в шумном и анонимном месте с людьми, которые не ожидают, что я буду кем-то, кроме себя.

Эмма подает знак бармену — Дейлу, Лайла позвонила ему раньше, — налить еще по кружке. Он ставит в ряд три новых бокала и наполняет их, не обращая внимания на выпивку, которая выплескивается на стойку.

Моя лучшая подруга раздает снимки, ее дьявольские рожки слегка сдвинуты набок, красная помада все еще почему-то идеальна.

Она поднимает бокал. - Тост!